Савин встал, отряхнулся, посмотрел на нее странно, словно хотел запомнить этот холодный лик и намалевать его на дощечке кобальтовой синью. Точно как и ее глаза отстранённые и холодные — краска вечной, ледяной синевы. Как будто она уже вся ушла в эту синь и растворилась в ней. Осталось чуть-чуть… И дощечка будет готова... домовина...
Возле избы, у покосившего забора, их уже поджидали. Демьян и Марьяна взволнованные, глаза выцветшие от бессонницы и страха, одежда в росе и прилипших травинках — видно, ночь не спали, искали по всем берегам и оврагам. Увидев их, Марьяна издала тихий, сдавленный звук, будто хотела кинуться к матери, но в этой обмокшей, притихшей паре, в тяжёлом шаге Савина — остановило её. Кузнец кивнул Демьяну, коротко и мрачно. Провёл Иринку в дом. Там пахло дымом, взваром из малиновых веток и тишина. Он подвёл её к той самодельной лежанке, устроенной у печи из утрамбованной соломы и дерюги.
— Ложись, — сказал он негромко, но так, что спорить было невозможно.
Она беззвучно опустилась на жёсткое ложе, закрыла глаза, будто силы покинули её разом. Савин скинул с себя мокрый зипун, накинул сверху, а сам постоял над ней секунду, глядя, как её ресницы дрожат на бледных щеках, потом развернулся и вышел, затворив дверь с таким скрипом, будто вбивал гвоздь.
На пороге его ждал Демьян. Лицо у него было измождённое, вопрошающее.
— Шо вышло-то? Где это... — начал он.
Савин, мрачный весь перебил его, и голос его был низким и тяжёлым:
— Скоро уж...совсем скоро... Марьяне скажи...пусть готовиться...
— А как... можно ли..., — тихо сказал Демьян, отводя глаза.
-- Нужно, уж совсем скоро... Недолго осталось.
-- А как я?! Коль матери не будет, хто же ее за меня отдаст-то? Сиротку.
-- Ну это знамо кто отдаст. Пусть председатель слово держит. По новому женихаться, значит по новому...
Савин молча кивнул, повернулся спиной и уставился на розовеющий восток над водной гладью, а рядом Марьяшка, тощенькая, как та девчушка, рученьки сложила, как будто молиться. Стоит босыми ногами в траве прохладной и дрожит вся. Эта маленькая фигурка, застывшая в немой мольбе, казалась с лицом просящим о защите. Она дрожала — от холода, от страха, от пережитой ночи, — и в этой дрожи было что-то такое беззащитное, что даже его окаменелое сердце дрогнуло.
— Иди в дом, к матери. Согрейся, — проговорил он хрипло, не глядя. — И больше... не пужайся. Не дадим тебя, дочка, в обиду.
****
Так и проспала Иринка до следующего утра, а как только зоря окрасила окаем кровавым подбоем да полоснула первым холодным лезвием света по степи, Степан уже сидел в конторе, и перед ним на зелёном сукне лежали бумаги тех, что из самого Питербурга, с печатями. Он читал, и лицо его, обычно каменное, хмурилось пуще тучи. Там, по строчкам, выходило всё не так, как на хуторе гутарили, как Николаевич писал, все же не вытерпел и позвал Фельку. Тот вошёл, ежась, будто в стужу.
--Я уже пол часа стою под дверью... Народ уж и на пшеницу двинулись.
— Ну-ка, подь сюда, Фелька, — перебил Степан негромко, но так, что у бедолаги поджилки затряслись. — Растолкуй мне, как ты докладывал: «элемент неблагонадёжный», «прошлое тёмное»… А тут, глянь-ка, — он ткнул пальцем в бумагу, — вдова офицера! Дочь числиться и никаких пареньков в помине не было. И ни в каких твоих "белых" и не числилась. Это как, а? Где твоя правда-то?
Фелька побледнел, заёрзал. Язык, что липкий ком в горле, еле ворочался.
— Товарищ председатель, да я ж… Мне ж Евдокия… Будто для порядка надобно… Я ж только…
— Порядка? — Степан перебил его, и голос его стал тихим и страшным. — Ты мне тут весь порядок, Феликс, своротил своей брехнёй. Из-за твоих сказок людей чуть не в гроб вогнал, на свеклу чуть не отправил. Ты хоть понимаешь, что натворил? А знаешь, чего ещё в бумагах-то? — Он перевернул лист. — Про умерших. Не «вагонные», а живые люди. Имена, фамилии. Где они? Где твои люди?
Фелька стоял, не дыша, пот градом катился по вискам.
— А ну-ка, встал! — приказал Степан, сгребая бумаги в папку. — Пойдём -с. Покажешь мне, где у вас тут эти люди, а точнее могилы! А заодно к новосёлкам зайдем. Документы им отдать надо и опросить. Охотно, поди на глаза девке попасться!
— Охотно, товарищ председатель, охотно… — закивал Фелька, будто голова его на пружинке была, а у самого аж в груди загорелось.