Дорога к кладбищу лежала за околицей, через пустой выгон, мимо старой, полузасохшей ветлы, что всё никак не умирала, хоть молния её жгла, хоть черви корни точили. Дальше — в гору, по жёлтой, выгоревшей траве, где даже крапива росла какая-то чахлая, сизая, будто стеснялась своей зелени среди этой вечной, безнадёжной пыли.
Колея была глубокая, въевшаяся в землю за десятилетия — столько раз тут проходили колёса, столько ног топтало эту тропу, что её уже не распахать, не заровнять. Весной в ней стояла рыжая, ледяная вода, летом — осыпался горячий песок, а осенью грязь чавкала, хлюпала, будто сама земля плакала навзрыд, принимая в себя очередной груз. По обочинам росла пахучая полынь, в человеческий рост. Она росла здесь не случайно: бабы верили, что полынный дух отгоняет нечистого, не даёт ему красть души прямо с погоста. А может, просто сорняк — ничем не вытравить, хоть жги, хоть корчуй.
Дорога петляла, будто не решалась подойти близко к этим холмам. Делала крюк, обходила овраг, где в позапрошлом году утонул пьяный Погребайский дед, потом снова тянулась вверх, к самому краю неба. И чем ближе к кладбищу, тем тише становилось. Даже ветер здесь не шумел — только вздыхал тяжело, устало, перебирал сухие стебли, словно чётки.
Ворот никаких не было, только две ржавые петли на трухлявых столбах, и те давно сорвало бурей. Просто вход, просто дыра в изгороди, через которую каждый проходил с одним и тем же — с цветами ли, с пустыми руками или с гробом на плечах.
Тук-скреб. Тук-скреб. Чья-то хромая поступь снова взрывает пыль на этой дороге. Они подошли к самому краю погоста, где земля бугрилась недавними, неосвоенными холмами. Крестов было видимо не видимо - с кровлей. Ветер гулял, скуля в бурьяне.
Степан остановился, снял фуражку. Помолчал.
— Вот он, ваш «порядок», — сказал он глухо, глядя на холмы. — Привезли, сгрузили, закопали. И всё. Ни имени, ни бумаги. Кто это, что это — не понятно! Как пропустили? А если там какие личности были? Белогвардейский офицер спит, а наверху нам про классовую бдительность говорят? Или, того хуже, наш проверенный товарищ где-нибудь в этой грязи тлеет, а мы его за врага считаем? Потому что вы, Фелька, промолчали! Люди-то числятся живыми!
Фелька молчал, уставившись в свои стоптанные сапоги. В горле стоял ком.
— Так это... Это все Савины. Они в ямы покидали как собак и усё тут. К ним надобно подойти.
— Да, да. Сейчас зайдем. Заодно и бойкому повестку вручим. Сидит тут, на харчах казенных.
-- И к той, ведь... новоселкам! Мож она кого знает и расскажет.
-- Может и знает, а может и нет. Сейчас все узнаем. Всё мне расскажет.
Когда они подошли к избе Огузкиной, Степан приостановился. Глаза его, привыкшие всё оценивать, скользнули по прогнившим нижним венцам, по чёрным подтёкам плесени, по крыше, что косилась набок, будто вот-вот рухнет. Потом взгляд его перешёл на аккуратные строки в папке: «…из благородного звания… образованная…» И снова — на избу, тяжело вдохнул, постучал. Вышла Иринка. В руках — тряпица, лицо уставшее, но спина прямая, по-барски. Увидела за спиной Степана и Фельку — и глаза её, синие-синие, стали как лёд.
— Ирина Андреевна, а разрешит-ка нам... — сказал Степан чётко, по-деловому, снимая картуз он зашёл в избу. — С документами пришёл. Тут письмецо пришло. Всё подтвердилось. Теперь вы вполне рабочий класс, имейте право на паёк... Вот только, бывший председатель, Николаевич, напутал что-то. Думаю, не со зла, а ради общего блага, и я его ой, как понимаю. Ну Новоселки вы, не Любичи. Любичи — фамилия белая, помещичья, от прежней жизни. А вы теперь наши, советские. -- Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть, и достал из планшета бланк.— Так вот… я тут подумал. Для учёта, для пайка, для всего — надо вам фамилию нашу, хуторскую. Чтобы корни сразу ясны были. Не чужачка вы больше, а своя. — Он положил бланк на стол рядом с конвертом. — В акт перекодировки личности можно добавить апример… Огнева. Огнева — это от советского труда. Кузнечного горна нашего. Э-эх! Или Правдина - "правда советкого союза"! Ну, а здесь прижилось-- Новоселки. И дочь ваша — Марьяна Новоселка. Звучит же. И в бумагах тогда порядок.
Руки у Иринки задрожали. Она не распечатывала конверт, взгляд её скользнул с бумажки на Степана, потом — на жалкую, понурую фигурку Фельки. Степан, следуя её взгляду, обернулся. Голос его прозвучал громко и чётко, на весь дом:
— А теперь у меня предложение, Ирина Андреевна, а не открыть ли нам школу? Обучать местных ребят грамоте. Вон сколько по улицам гоняют да палками махают. Их бы надобно читать и писать обучить. Арифметике. Смотрю, одни чемпионы спорта, а двух слов прочесть не могут. Грамоте обучать кто их будет? Может где и талант раскроется, Пушкин там... Менделеев!