Иринка вздрогнула, будто ее кнутом стеганули. Шаркая ногами по полу, она едва добралась до печи глазами упираясь в сырой глиняный пол.
— Как скажете...-- просипела она, едва слышно.
-- Значит согласны! Вы меня так радуете, Ирина Андреевна. Честное слово! И насчёт избы, — снова заговорил Степан, доставая второй листок. — Жить тут невозможно. Не жильё, а гроб. Ну ей Богу! К понедельнику другое помещение сыщу. А пока — вот. Всё, чего по закону вам положено: и паёк, и работа, а больше и просить не надо. Придёте в кантору — посмотрим где можно устроить школу...
Иринка молчала...
Степан ощутил напряжение, будто в самой избе темнеет, уносит в тяжелую трясину. Взгляд его, скользнув по бледному, застывшему лицу Иринки и по перекошенному страхом Фельке, остановился на последнем. Он тут же повернулся к помощнику, резко кивнул в сторону двери — жест был отточенным, беззвучным и не допускающим возражений. Не приказ, а отсечение. Мол: «Ты здесь — лишний. Твоё дело кончено. Исчезни». Тот, поймав взгляд, поспешно шмыгнул за дверь, будто его вытолкали незримой силой. В избе остались только они двое...
Фелька, выйдя, аж вздохнул полной грудью, будто из погреба на свет выбрался. Не домой пошёл, а потянуло его к речке — смыть с себя могильный холод из избы. Шёл по берегу, голову опустив, сапоги вязли в сыром песке. И вдруг увидел Марьяну. Все такя же незимная, будто из сказки вышедшая, сидела на старом, вывороченном корне у самой воды. На коленях у неё лежала подушка, а пальцы, быстрые и ловкие, перебирали коклюшки. Самма в одной рубашке с простой занавеской, белый платок лежал рядом, черные волосы чуть отросли. Смотришь, уже под рубаху лезут, кончиками касаются розовой кожи. Деревянные палочки постукивали мерно, меж них рождался ажурный узор — тонкий, нездешний.
Она так была занята работой, что не сразу заметила его. А он застыл, глядя на эту картину, долго любовался не решаясь подойти, пока холодный воздух не зашел в горло. Едва откашлялся. Марьяна вздрогнула, подняла глаза. Увидела его как в её синих глазах вспыхнул прежний животный страх.
— Я по делу... — сипло начал Фелька, пряча руки в карманы. — С председателем. Он с твоей матерью в доме,.. дела ведут.
— О чём? — Марьяна медленно привстала, и коклюшки замерли в её руках. — Что вам нужно?
— Документы принесли и... нужно кое-какие вопросы задать.
— Какие такие вопросы? Спрашивайте и меня, может, я знаю?
— Мала ещё для таких вопросов.
— Чего? Уж более твоего знаю!
Фелька улыбнулся, хищно, будто оскал, обнажив жёлтые зубы.
— А сама как птичка затравленная стояла. Не шаволилась! Я же к тебе тогда... у конторы подойти хотел, извиниться, так та собака рыжая как с цепи сорвался.
— Побойся Бога, лучше не подходи, убьёт же!-- фыркнула Марьяна.-- Действительно убьет!
— Я его не боюсь, наша советская власть куда страшнее, — прошипел он, делая шаг ближе. — Вот, например, может имя другое дать, а может и фамилию. Были Любичи, как предатели, а теперь Новоселки. Наши, советские. — Он выдержал паузу, глядя, как бледнеет её лицо.- А могут и не дать ничего. Оставить, как есть — без роду, без племени. Ветром. Кому ты тогда нужна будешь, птичка? Рыжему? Да он и сам скоро, гляди, под разнарядку попадёт. А я… я же не злой. Я бы заступиться мог. Словечко нужное сказать. Только… чтобы взаимно было.
Он протянул руку, не чтобы ударить, а будто погладить воздух между ними, но жест был полон такой грязной, не скрываемой алчности, что Марьяна резко отпрянула, прижавшись спиной к шершавому стволу ивы. В её глазах вспыхнул не страх, а ярая, беспомощная ненависть.
— Уйди… — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Уйди, пока он… пока тебя не увидели.
Фелька фыркнул, но отступил на шаг.
— Подумай, птичка, пока документы эти не стали для тебя единственным, что от фамилии осталось. А я… я ведь могу быть добрым. А когда захочу, то и плохим.
— Чего удумал-то? Над людьми царствовать? — брызнула Марьяна словами, как кипятком.- Еще чего, дай дуракам власти, развалят Русь на части!
— Над людьми советская сила есть, а мне ты нужна, Новосёлка.-- как обрезал Фелька.
— Лебедева!
Фелька только скривил губы в усмешке, полной презрения к этой «барской» возне.
— Ни Любич, ни Лебедева, тем более не Савина… Торец будешь. Вот как оправлю паскуду туды, — он кивнул в сторону, откуда приходят красные, — так сразу замуж заберу. В город переберемся, в дорогих одежах ходить будешь! Без этой грязи, без этого пекла!