-- Марька! Марька! Вернись!-слышен зов матери.
Ноги сами несли, перескакивали через ухабы, торчащие коряги, что норовили поймать за подол. В груди колотилось, рвалось наружу от страха, а сзади Иринка не прекращает горланить: «Марька!».
У кузницы ещё издали услышала ровный, тяжёлый звон — молот бил по наковальне, высекая искры. Демьян перепоясанный тяжёлым кузнечным фартуком на голом туловище. Кожаный, грубый, дублёный — не гнулся, а стоял колоколом, закрывая грудь и живот от летящих искр. Весь в чёрных, спекшихся прожогах, будто следы от цигарок, что ставили на теле железные калёные мухи. Спереди, где брюхо к горну ближе, кожа залоснилась, затвердела, как панцирь, — в неё и шилом не возьмёшь. Пахло от фартука не потом даже, а самим огнём — въевшимся, закаменевшим, родным. Стоит весь в саже и поту, а рядом Савин-старший, сдвинув седые брови в единую линию, раздувал мехи, сизый дым вился под закопчённые стропила. Воздух в кузнице был густой, горячий, как в аду.
Марьяна влетела в кузню спотыкаясь на пороге, чуть не рухнула на колени перед горном. Вцепилась пальцами в косяк, удержалась. Растрёпанная, без платка, волосы торчали в стороны, на виске — проплешина свежая, красная, будто мышь погрызла. Глаза дикие, белые от ужаса, а в них — слёзы.
Демьян увидел её — и молот выпал из рук.
Грохот железа о землю прокатился под сводами, а он уже не слышал. Сделал шаг, другой, подхватил её за плечи — пальцы впились в тонкие кости, в рваную рубаху, пропахшую дымом и страхом. Вглядывался в это бледное, перекошенное лицо, и своё собственное темнело, наливалось тяжелым свинцом.
— Ты чего? — голос сел, стал хриплым, чужим, будто не его горло, а ржавая труба. — Кто? Кто тронул? Говори!
Она молчала. Только тряслась вся, мелко, беззвучно, и глядела на него огромными, полными слёз глазами, в которых плескался такой ужас, что у Демьяна сердце оборвалось и упало куда-то в пятки. Он таких глаз не видел даже у раненых лошадей. Он обхватил её голову ладонями — чёрными от сажи, горячими, в трещинах и мозолях, — заставил смотреть прямо. Грубо, почти больно.
— Марьяна! Кто?! Я спрашиваю! Я прибью его!
Она наконец выдохнула — коротко, судорожно, будто из-под воды вынырнула. Рот открыла, а слова не шли, путались, ломались о зубы.
— Мамка… она… — выдавила наконец. — Я сама… побежала… ты не думай…
— Кто тебя побил? — Демьян не слушал, не слышал. Он смотрел на её висок, на эту страшную, кровоточащую плешь, и в груди у него закипало что-то чёрное, тяжёлое, как расплавленный металл. — Кто волосы выдрал? Мать? За что? Говори!
Марьяна только замотала головой, слёзы брызнули из глаз, потекли по его чёрным пальцам, смывая сажу.
— Там был Степан...Она... она...Он бумаги принес, прописные... а там Новоселки, а не Любич... Новоселки мы.
Савин-старший перестал качать мехи. Выпрямился, глянул на девку, на сына, на её выдранный висок. Лицо его потемнело, будто его переехало возом. Он всё понял. Всё, чего не сказали и промолчал. Только шагнул к двери, широко, по-медвежьи, и прикрыл створку, отгородив их от чужих глаз. Демьян всё ещё держал её лицо в ладонях, и пальцы его дрожали.
— Бать, зови сватов. Наську Погребайскую. Скорее идём к председателю, слышишь? — Демьян сглотнул, кадык дёрнулся на голой шее. — Пусть не смеют Савиных обижать! Не смеют! Я её и у чёрта из пасти вытащу, а мать… — он запнулся, сжал челюсти так, что желваки вздулись. — …Мать не трону, не подниму руку, но ты ей сам скажи. Не бить же, а глаза открыть, чего это она? С дуру шо ли?
Он отпустил Марьяну, сам отступил на шаг. Руки его, тяжёлые в саже и копоти, опустились и сжались в кулаки. Стоял перед отцом и злится. Савин-старший долго молчал. Смотрел то на сына, то на девку, на её выдранный висок, а потом медленно, с хрустом, распрямил спину. Кинул мехи на лавку.
— Пусть в дом идёт, — сказал он глухо, кивнув Марьяне. — Давай, дуй на кухню, помощь Наталье... мамке. Нечай ей сейчас одной по двору мыкаться. А ты… не дури, сватовство — не набег. Степан — мужик твёрдый, с ним по-хорошему надо. По треклятому закону, по-советски. — Он усмехнулся, криво, одними уголками губ, поправил пальцем ус. — Придём и все обсудим. А ежели спросит: «Чего хотите?» — скажем прямо: правды хотим. Чтоб по справедливости. Чтоб люди не языками, а делом мерялись. Женитьба, так женитьба!
Он шагнул к двери, на ходу сдёргивая с гвоздя свой картуз, бросился вон из кузни. -- Наську сам кликну. Она баба языкастая, но дело своё знает. А ты… — он обернулся на пороге, — …ты, дочка, ступай в дом. Наталья баба простая, примет.