Он шагнул к двери, на ходу сдёргивая с гвоздя свой картуз, бросился вон из кузни. -- Наську сам кликну. Она баба языкастая, но дело своё знает. А ты… — он обернулся на пороге, — …ты, дочка, ступай в дом. Наталья баба простая, примет.
Демьян отпустил Марьяну. Сам отошёл к наковальне, поднял молот. Постоял, глядя в остывающее железо, потом резко, с маху, ударил. Искры брызнули во все стороны, осветив его перекошенное, злое, почти счастливое лицо.
****
Наталья стояла у корыта, согнувшись в три погибели. Руки по локоть в мыльной воде, волосы мокрыми прядями к вискам прилипли, на лбу — пот в три ручья. Стирка у Савиных — каторжное дело. Семья не большая, но мужики в кузне наработают — рубахи хоть вываривай в щелоке, хоть выколачивай, всё одно чёрные. Спокон века Наталья щелок варила как свекровь научила, а ту — её свекровь. Без щелока какая стирка? Мыло-то кусковое — баловство одно, на него ещё денег напасись. А зола — она своя, из печи, дармовая. Вот выгребла из поддувала золу — серую, пушистую, ещё тёплую. Просыпала через сито в глиняный горшок, чтоб уголья не попали. Насыпала доверху, прижала ладонью, утрамбовала.
— Гляди, — тогда еще говорила старая свекровь -- Акулина Осиповна. Земля ей пухом! Залила крутым кипятком — гляди, зашипело! Пар ударил в лицо, запахло гарью и печью. Размешала деревянной палкой, гладкой, обмыленной годами, накрыла рядниной, сверху крышку чугунную придавила. — Золы не жалей. От неё, родимой, и бельё белое, и рубахи скрипучие, и вошь не заводится.Трое суток стоять будет, а настоится — солью, да в стирку. Крепкий щелок, ядрёный, ежели перстами попробовать — склизкий, аж пальцы разъезжаются. Значит, добрый.
Наталья уперлась в стирку, в свой горшочек с мыльным раствором и не слыхала, как калитка скрипнула.
— Наталья Егоровна...-- Стоит Марьяна, тонкая и белая, как свечка! Голос ее тихий, несмелый, будто мышка пропищала. — Я помогу… Можно? Я умею…
— Ты чё тут? — Наталья руки о фартук обтёрла. Голос как чугун тяжелый. — Чего припёрлась? Аль не нагляделась на нашего Демьяна? Мало позору на весь край?
Марьяна молчит. Только голову ниже к земле клонит, пальцы сплела — костяшки побелели.
-- Я...
— Ступай, откель пришла, — отрезала Наталья и спиной к корыту повернулась. — И без тебя тошно. Ух, бесстыжая...
Схватила простыню намыленную, тяжёлую — и бух обратно в воду. Брызги веером, во все стороны разлетелись. Марьяшка стоит, не уходит, только с ноги на ногу переминается, губу кусает. Сделала шаг вперёд, потом еще шаг.
— Я помогу, — выдохнула. — Можно? Я умею.
Наталья сердито обернулась, щурилась на пришлую, губы в нитку сжала.
— Чего?
— Помочь хочу. А я... мы с мамой в бараках... сами всё стирали. Я умею, честное слово!
Стоит, боится, голос дрожит, ломается, а слова сами лезут, будто заученные. Наталья глядела на неё долго, тяжело. Хотела сказать: «Не нужна ты нам, убирайся, покеда цела». Хотела крикнуть, вытолкать взашей, чтоб неповадно было по чужим дворам шастать, бесстыжими глазами глядеть. А вместо этого перевела дух — и кивнула на другой край корыта.
— Берись.
Марьяна лихо бросилась, закатала рукава. Руки у нее тонкие, белые, жилки синие просвечивают — не наработаны, хоть и пальцы цепкие. Взялась за мокрый край простыни, скрутила жгутом — и давай крутить вдвоём: одна в одну сторону, другая в другую. Вода ручьями стекала с локтей на землю, поди уже лужа под ногами.
Молчат обе, только вода громко хлюпает да дышат тяжко.
— Сильней дави, — буркнула Наталья. — Не жамкай, а крути. В бараках, говоришь, стирала?
— Стирала.
— Ну гляди, не оторви. Простыни мужицкие, крепкие, да всяко бывает.
Марьяна что есть силы крутит. Пальцы покраснели, остыли совсем, а она не отпускает. Выкрутили до капли — в пустое ведро кинули. Наталья новую простыню в корыто бросила и мыльная вода через край полилась. Так и пошло. Одна мечет, да трёт, а вторая крутит. Марьяна молча делает, что велит ей Наталья и лицо у нее совсем плохое. Будто захворала.
Наталья глянула на неё искоса, вздохнула.
— Шой-то ты ... того... — пальцем по лицу прошлась. — Захворала, шо ль?
Марьяна молчит. Только голову ниже клонит, платок совсем на плечи съехал.
— Да поправь ты, — Наталья дёрнула платок, чтоб накинуть, — и замерла.
Висок. Страшное дело. Плешь свежая, кожа содрана, волосы с корнем выдраны, белые луковки на концах висят. Кровь запеклась, а по краям сукровица сочится.
— Мать честная... — выдохнула Наталья. — Кто ж тебя так?
Марьяна дёрнулась, висок рукой прикрыла.
— Я сама. Нечаянно.
— Чего «сама»? — Наталья руку её отвела, вгляделась. — Такими клоками сами не дерут. Это ежели с корнем... Говори, кто?