— Мама, — тихо выронила Марьяна. И губы у ей задрожали. — Я сама виноватая.
Наталья выпрямилась, посмотрела на неё — всю: тонкая, бледная, с этой плешью страшной на виске, с губами дрожащими, с руками мокрыми. И в груди у ей что-то перевернулось.
— Стой тут, — сказала отрывисто. — Не двигайся.
Ушла в дом, дверью хлопнула. Марьяна одна у корыта осталась, шелохнуться боится. Мыльная вода стынет, пузыри лопаются. Пальцы замёрзли, покраснели, а она не чует. Наталья вернулась скоро. В руках — ветошь чистая, марля, пузырёк с мутной жижей.
— Сядь, — кивнула на ведро перевёрнутое. — Голову наклони.
Марьяна села. Наталья тряпицу намочила, к виску приложила. Уксусом шибануло и травой какой-то. Марьяна вздрогнула, но смолчала.
— Терпи, — буркнула Наталья. — Не барыня, не развалишься. Это чтоб грязь не зашла. Уксус, он заразу морит.
Прикладывала снова и снова, кровь запёкшуюся смывала, сукровицу счищала. Пальцы у ей грубые, в трещинах, а виска касаются — бережно, будто боится больно сделать.
— Мать, говоришь? — спросила тихо. — За што ж она так?
Марьяна молчит. Слёзы на колени капают, на занавеску мокрую, на пыль.
— Ну, молчи, — Наталья вздохнула. — Твоё дело.
Оторвала длинную полосу марли, сложила в несколько слоёв, к ране приложила. Потом бинт взяла — обматывать, виток к витку, аккуратно. Марьяна сидит не дышит, шевельнуться боится.
— Зачем пришла-то? — спросила Наталья, бинт закрепляя. — Взаправду помочь али так, с жалости?
— Помочь, — выдохнула Марьяна. — И... прощения попросить.
— За што?
— Не знаю. За всё.
Наталья отступила, оглядела работу. Бинт лежит ровно, белая полоска на тёмных волосах — ну чисто кокошник.
— Ладно, — сказала. — Сиди. Передохни. А я бельё доделаю.
Вернулась к корыту, руки в мыльную воду сунула. Марьяна на ведре сидит, глядит, как Наталья одна трёт, полощет, выкручивает. Без неё.
— Демьян сказывал, — вдруг заговорила Наталья, не оборачиваясь, — что ты не виноватая. В той драке. Фелька сам пристал, а ты отбивалась. Так?
— Так, — прошептала Марьяна.
— И про Степана с Савиным? Мать твоя... — Наталья запнулась, слова подбирала. — ... ой, сказывают разное. А ты скажи: правда али нет?
Марьяна голову подняла. Глаза у нее синие -синие.
— Правда, — призналась Марьяна.-- Защитил раз.
Наталья долго молчала. Потом взяла ведро с бельём, понесла к верёвке.
— Ну, — сказала, простыню вешая, — А вы как? Доколе по кустам будете прятаться?
Марьяна встала, подошла, другой конец простыни взяла. Вдвоём расправили, прищепили прищепками деревянными.
— А разве можно, — тихо спросила Марьяна.
— Пора бы уже! — Наталья вздохнула. — Люди шо только не сказывают, послушаешь...
Наталья испуганно перекрестилась, а после повернулась к Марьяне, в глаза посмотрела.
— Бинт завтра сменишь. Приходи, к утру, хлеб ставить надо.
Марьяна кивнула. Хотела слово вымолвить — голос сорвался. Наталья рукой махнула.
— Иди уж. Завтра приходи, по дому поможешь. А сегодня... сегодня отдыхай.
Марьяна к калитке пошла и у порога обернулась.
— Спасибо вам, Наталья Егоровна.
— Иди-иди, — буркнула та. — Неча тут стоять.
А когда Марьяна за плетнём скрылась, Наталья долго ещё у верёвки стояла, глядела, как белая полоска бинта в сумерки уходит.
— Демьян, — сказала само себе тихо-тихо. — Сынок... И кого ж ты нам привёл? Весь хутор гутарит шо попало... а ведь девчушка еще.
****
Солнце уже село, когда Степан, хромая тяжелее обычного, добрался до конторы. Нога за день разнылась так, будто в неё снова входил тот германский осколок — подарок, который он таскал в себе десятый год. В висках сильно стучало, а перед глазами всё ещё стояла Иринка. Как она смотрела на него, когда он положил бумаги на стол. Не с ненавистью и не страхом, а чем-то, что было хуже всего, — с пустотой, от чего ему впервые... Он не собирался трогать ее ни пальцем, ни взглядом лишним, а пришёл по делу — документы, прописка, новая фамилия да просить про "вагонных". Говорил тихо, смотрел в бумаги, старался не глядеть на эти глаза, а она смотрела и молчала. А потом все как то не то... Будто сам бес попутал!
Он спросил: «Ирина Андреевна, вам плохо?» Она не ответила. Стоит к нему спиной и молчит. Он шагнул к ней — помочь, поднять, просто коснуться плеча, чтоб очнулась. А она дёрнулась от его руки, как от удара и посмотрела. Вот тогда — с этим вот взглядом — тогда он и...
Он вылетел тогда, когда Ирина вызверилась на дочери, отомстила ему побоями на бедном ребенке. Фелька трепыхался где-то рядом, бормотал про Савиных, про Демьяна, про документы. Степан не слышал. Он слышал только одно: как такое могло произойти.
Позор.