Иринку аж передернуло.
— Тише, дочка, не поминай лихом отца своего. Беду еще накличешь! Пусть мертвые не ведают, что творится в миру. Нечего им делать тут. Нельзя. Папинька твой уж больно бойким был, стрелял во все стороны света. С одним согласна, – всех бы тут перестрелял. Да не пришлось бы мне с тобой страдать.
— И нам пули не оставил, — все продолжала Марьяша.
Ужаснулась Иринка, тут же дочку непутёвую бранить стала:
— Упаси Боженька, что же ты говоришь, родная? Перекрестись немедленно и у Господа Бога проси прощения за помыслы свои грешные. Не смей больше, не смей так со мною. При живой матери слова черные говоришь. Аль такому тебя нянюшки учили, видела ли ты, как я грешила?
— А что я такого сказала? Вон смотри, вчера девка дворовая гусей гоняла, воду с журавлина поднимала, в лоханку таскала, помещикам служила, дедушка пятак давал, – а сегодня белоручка привередная. Девка распутная! Не по карману: вся в атласе и тюле, под кружевным зонтиком вышивает, как баронесса. Бесстыдно: награбленное из дворцов – все на себя вешает, как петрушка вся в бубенцах. Плюет со второго этажа на головы жен офицеров, купцов и царских прислужниц. Разве тебе не обидно?
— Обидно? Мне? — отстранилась в сторону мать Марьяши. Ее взгляд тут же переменился, стал рассеянным, уводил Иринку, бывшую царскую кружевницу, куда-то вдаль. Мать призадумалась; вспомнила, будто перед ней не сухая доска вагонзака, а дальний простор, где она с недавних пор мечтала побывать. Это была картина, осенний пейзаж, что висел над ее кроватью в родительском доме. В тот золотистый сад уходили юные мечты красавицы, где она в самом красивом платьишке насобирала целую корзину спелых груш. — С некоторых пор я живу одним днем и не думаю о прошлом. Нет. Не было ничего. Прошлое — это сон, о котором стоит забыть, чтобы не лишиться разума и полностью не обезуметь. Ох, Марьянушка, то самое прекрасное прошлое... Горе гореваем — сна не видаем. Так и я, будто того прошлого и не было. А вместо этого – вот эти стены из сырца да солома на полу, и никаких мягких перин в помине не было. Нет. Нет во мне ничего, кроме пустоты. Есть только я и ты, а если надо, то землю грызть буду, но мы уедем из этого проклятого места, полного смерти и злобы.
— Маминька...
Манера держаться была присуща Иринке с раннего детства. Прямая осанка, уверенный взгляд, голову не опускала, даже когда ее принуждали выносить полные ведра с мочой из комендантской. Что бы ни придумывали надзиратели, как ни очерняли жизнь Иринки, но складывалось такое ощущение, словно она была из барского рода – настоящая княжна. Все стерпела, ни разу не пожаловалась. Может, это и привлекло опытного вояку Платона, что часто призывал на допрос бедных женщин и молодых девушек. Только тогда, когда Иринка попала к прочим, она впервые за два года ощутила надежду.
Старый эшелон с людьми с большим опозданием подъехал к назначению. Отдельными пятнами покрыл землю белесый иней. Старый смотритель с густейшей бородой и усами, схожими на копну соломы, вглядывался вдаль, высоко подняв керосиновую лампу; надеялся разглядеть что-то в темноте, но глаза уже подводили. Старость. Другой мужичок с исхудалой собакой и охотничьим ружьем в кожухе стоял сзади, покуривал крученую папироску. К смотрителю подоспели местные с керосинкой в руках и подмогой в виде отвоевавшего казака с хромой ногой, а в миру – кузнечных дел мастер Савин с его сыном Демьяном.
****
Вагонзак прибыл на станцию. Это был небольшой помост посреди травянистого луга и будка для одного человека, где местный сторож, не часто, но бывало, встречал пролетевший мимо поезд. Вот только на этот раз это был далеко не пассажирский поезд, а та самая столыпинка, отчего старый сторож подскакивал от ужаса. Не забыл, как сам чуть не угодил в немилость за пару саженцев, что остались у помещика. Хиленькое древко без приростков. Время было такое. Пришлось выбирать: на попутку с заключенными либо двадцать ударов хлыста. Вот старый сторож и согласился на офицерский хлыст. Рассекли ему всю спину, чуть не помер.
Уж не забудет он саженцы эти.
Как только вагоны стали, к массивным дверям подбежал кузнец Савин да еще двое. Сашка Погребай, хоть был он и косым, а силою он не обделен. Удалец такой. Еще в прошлом году едва удрал от двоих на конях, там, на базаре. Два часа плутал, чтобы сбить след. Еще в погоне Погребай перекинул огромную колоду через себя в сторону и быстро затерялся в толпе. Оттого считал себя аки смелым и сильным.
Отколотили прибитую к дверям доску, насилу отворили дверь, как из темного вагона дунул студеный зимний воздух.