Степан молчал. Смотрел в одну точку перед собой — на фуражку, что висела на гвозде. Фуражка закачалась, хотя ветра не было.
— Устал я, — сказал он наконец. — Нога болит. И голова…
— Поспите, — разрешила Евдокия. — Я посижу, покараулю. Никто не войдёт.
Она пододвинула к нему свою шаль — пуховую, тёплую, пахнущую чем-то сладким. Степан не сопротивлялся, положил голову на сгиб локтя, на шаль, прямо на стол, где старые бумаги Николаича. Глаза закрылись сами. Почти сразу дыхание его стало ровным, глубоким.
Евдокия ждала. Считала про себя: раз, два, три… До десяти. До двадцати. Степан не шевелился и тогда она встала. Медленно, без единого звука, обошла стол и остановилась у него за спиной. Смотрела на широкие плечи, на седой ёжик на затылке, на грубую, в рубцах, шею.
— Ох ведьмачка, — прошептала она. — Ох, околдовала, ведьмачка. И тебя, сокол мой ясный, опоила. Чем же она всех взяла, то? Глазищами своими синими? Аль ещё чем?
Она протянула руку — сухую, узловатую, с длинными, цепкими пальцами, коснулась фуражки на гвозде. Сняла. Прижала к груди.
— Ничего, — шепнула она, глядя на спящего. — Ничего, батюшка, отольются кошке мышкины слёзки.
Она достала из кармана юбки узелок. Развязала. В узелке — сухая трава, щепотка земли, чёрная нитка, сплетённая втрое, и маленький, засаленный огарок свечи. Всё это она разложила на столе, рядом с локтем Степана. Тот дышал ровно, не просыпаясь.
Евдокия зажгла свечу от керосиновой лампы. Поставила в битое блюдце - зашептала:
— Как сей огонь горит — не угасает,
Так раб Степан рабы Ирины не забывает.
Как нитка чёрна, как земля сыра,
Так и его душа к ней приросла.
Но не к добру, не ко счастью, не к венцу —
А к лиху, к разлуке, к горю-сердцу.
Как свеча догорит — так и любовь та сгорит,
Как нитка порвётся — так и память сотрётся.
Как земля та — чужая, могильная —
Так и она ему — чужая, постылая.
Она трижды сплюнула через левое плечо, свеча мигнула, затрещала и погасла, оставив после себя тонкую струйку чёрного дыма. Евдокия собрала траву, нитку и огарок — всё обратно в узелок. Фуражку вернула обратно -- повесила на гвоздь. Она качнулась раз, другой и замерла. А Степан спал. Ему снилась степь, конь под ним, ветер в лицо и ничего больше. Ни Иринки, ни её синих глаз. Ничего. И на сердце чуть легче стало.
Евдокия вышла из конторы бесшумно, будто тень. Дело к ночи идет. К тёмной, безлунной, только звёзды колючими искрами сыпались с высокого, холодного неба. Она шла быстро, почти бежала, и длинная юбка путалась в ногах, цеплялась за сухие стебли полыни. Сердце колотилось в груди. Неслась она быстро к избе Кортыгиных. Та, которая стояла неподалеку от Погребаев. Окна были тёмные, но Евдокия знала: не спят. После похорон Душки все сон потеряли. Она трижды стукнула в ставень — условный стук: два коротких, один долгий.
Дверь отворилась не сразу. Сначала щель, в ней — бельмо свечи, потом лицо Феклы. Опухшее, серое, с дикими, бессонными глазами.
— Ты? — выдохнула Фекла. — Чё случилось?!?
— Пусти, — сказала Евдокия. — Дело есть! О тех... о новосёлках.
Фекла посторонилась. В избе пахло сыростью, увядшими цветами и чем-то сладковатым, тленным — в углу, под образами. Дашка сидела на лавке, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. Увидев Евдокию, подняла голову. Глаза у неё были сухие, лихорадочно блестящие.
— Чего случилось? — спросила Дашка. Голос сел, стал чужим, хриплым.
— Степан у меня..., — выдохнула Евдокия, переводя дух. — в конторе спит. Я ему в чай… того, багрянца подлила. И заговор прочитала, теперь-то он Иринку видеть не захочет. Как увидит — так воротить будет.
Фекла перекрестилась мелко, часто. Дашка перестала раскачиваться, напряглась.
— А Марьянка? — спросила девка.
— Марьянка — её отродье, — отрезала Евдокия. — За неё Демьян свататься наладился. Наська Погребайская ужо сговор готовит. Если Степан разрешит — пропало дело. Они тогда тут насовсем осядут, и ничем их не выкуришь.
— Не разрешит, — сказала вдруг Дашка. Голос её прозвучал ровно, будто лезвием по стеклу. — Фельку по дороге встретила, на службу уж пора рыжему. Степан письмецо нашел у Душки, а там... некуда не денется савинок, побегит!
Евдокия замерла.
— Как так? — спросила она медленно. — Я ничо не знаю, а ты уже в курсе? Шо это за письмецо?
— Душка нашла, — сказала она. — Фелька его в овраг бросил, а она… она подобрала. Прочесть успела. Про Марьянку там. И про савинка этого!
Свеча дрожала, прыгали тени.
— Николаич, — выдохнула она. — Царство ему небесное, а умён был, умён! Даже мёртвый пригодился.