— Дура старая, — прошептала Иринка в темноту. — Чего ж ты наделала? За что дитё-то?
Глаза больно защипало. Она прикрыла их — сперва на секунду, а потом веки стали тяжёлыми, как сырая земля, и провалилась она в забытьё, когда слышишь всё, а пошевелиться не можешь. Сколько так просидела — минуту или час, — не знала. Очнулась от того, что холодом потянуло из окна, будто раму кто отворил. Открыла и обмерла. За окном, на том самом месте, где ещё недавно пустая дорога белела, стоял он.
Григорий.
В той самой шинели, в какой его схоронили. В фуражке, низко надвинутой на лоб. Лицо белое, ровно мел, а глаза — две чёрные ямы, в которых ни зрачка, ни бельма — одна пустота. Стоял и глядел на неё сквозь стекло. Не моргал. Не дышал. Только ветер трепал полу шинели. Иринка хотела закричать — и не смогла. Будто горло перехватило ледяной рукой. Хотела перекреститься и рука не поднялась. Сидела, вдавленная в скамью, и смотрела, как Григорий медленно, без единого звука, поднимает руку и стучит по стеклу.
Тук.
Тук-тук.
Палец у него был белый, костяной, без кожи. Ударит — и на стекле остаётся мутный след, будто слизняк прополз. Иринка вскочила и рванулась к печи, прижалась спиной к тёплым кирпичам. В голове билась одна мысль: «Надо бежать. Надо к людям. К Савиным. К Степану!» Рванула к двери, схватилась за щеколду — и замерла. За дверью, с той стороны, послышались шаги. Тяжёлые, знакомые. Так ходил только один человек на всём белом свете — Каземир, её второй муж. Тот, кого она своими руками закрыла гроб, когда тиф скосил его в семнадцатом. Тот, чьи шаги она забыть не могла, хоть сто лет живи.
— Не ждала? — донёсся из-за двери глухой, будто из-под земли, голос.
Щеколда дёрнулась сама собой, заскрежетала. Иринка отшатнулась, вжалась в косяк, глядя, как дверь медленно, со скрипом отворилась. На пороге никого не было. Только шаги, каблуком звонким прошли мимо неё, через сени, и стихли где-то в избе. А потом из тёмного угла, там, где от сырости чернела плесень на стене и пахло могильной прелью, начал проступать третий. Сначала — мундир. Дворянский, с галунами, с пуговицами потускневшими. Потом — плечи, руки, сложенные на груди. А вот головы не было. Вместо неё — пустота, чёрный провал, и только воротник мундира торчит, будто держит что-то невидимое. Постоял, качнулся и шагнул в свет.
Трое.
Один — за окном, с костяным пальцем. Второй — невидимый, ходит по избе, скрипит половицами. Третий — безголовый, в углу, от плесени не отличить. Иринка хотела упасть на колени, хотела закричать, хотела молиться — и не могла. Только губы шевелились беззвучно, да сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Григорий за окном улыбнулся. Белые губы раздвинулись, и оттуда, из чёрного рта, посыпалась земля. Сухая, холодная, могильная. Застучала по стеклу, зашуршала по подоконнику.
— Встречай, — прошелестело из угла. Безголовый качнулся, и воротник мундира заскрипел, будто кто невидимый головой крутит. — Все тут. Все твои. Соскучились.
Иринка зажмурилась, прижала ладони к лицу, вдавила пальцы в глаза до боли. Зашептала всё, что помнила из молитв: «Отче наш», «Богородице», «Да воскреснет Бог» — шептала, сбиваясь, плача, захлёбываясь словами.
Когда открыла глаза — в избе было пусто. Никого. Ни Григория за окном, ни шагов Каземира, ни безголового в углу. Только луна светит в мутное стекло, только маятник стучит, да на подоконнике — горстка сухой, рассыпчатой земли. Иринка сползла по стене на пол, обхватила голову руками и заплакала. Плакала беззвучно, по-старушечьи, размазывая по лицу слёзы и холодный пот. А когда выплакалась — поднялась, на негнущихся ногах подошла к окну, распахнула его и выбросила ту землю в темноту.
— Простите, — прошептала в пустоту. — Простите, Христа ради. Не гневайтесь. Сама я… сама.
Закрыла окно, повернулась и, шатаясь, пошла к двери. Надо было идти искать Марьянку. А ночь стояла — чёрная, тяжёлая, хоть топор вешай.
****
Марьянка влетела во двор — запыхавшаяся, простоволосая, голова перевязанная. Увидела мать на крыльце и сердце оборвалось. Иринка сидела, привалясь спиной к косяку, руки на коленях сложены, лицо белее мела, а глаза — пустые, в одну точку глядят. Не моргают.
— Мама! — Марьянка подлетела, упала перед ней на колени, схватила за холодные, как лёд, руки. — Мама, ты чего? Ты чего сидишь? Я здесь, я вернулась!