Иринка медленно перевела на неё взгляд. Долго смотрела, будто не узнавала, будто сквозь неё видела что-то другое. Потом губы дрогнули, и она выдохнула:
— Дочка... Живая...
— Живая, мам, живая! — Марьянка всхлипнула, прижала мать к себе, чувствуя, как та мелко-мелко трясётся. — А ты чего тут? Холодно же! Пойдём в избу, пойдём, родная.
Она обхватила Иринку за плечи, приподняла. Мать была лёгкая, как пустая торба, совсем невесомая. Ноги её подгибались, не слушались, но Марьянка держала крепко, вела, обнимая, прижимая к себе.
— Осторожно, мам, осторожно. Ступеньку перешагни. Вот так. Ещё ступеньку. Сейчас я тебя на лежанку уложу, сейчас, сейчас...
В избе было темно и тихо. Только маятник стучал да луна светила в окошко мутным глазом. Марьянка довела мать до лежанки, помогла сесть, потом приподняла ноги, уложила на спину. Иринка даже не помогла, не шевельнулась — лежала, как кукла тряпичная, и глядела в потолок.
— Мам, ты чего молчишь? — Марьянка суетилась, подтыкала одеяло, поправляла подушку. — Напугалась за меня? Дак я же живая, я же здесь. Глупая ты, мам. Не надо меня бить, я же не враг тебе.
Она говорила и говорила, а слёзы сами катились по щекам. Иринка вдруг подняла руку — медленно, будто пудовую гирю, — и погладила дочь по голове. По тому самому виску, где зияла красная проплешина.
— Больно? — прошептала она.
— Не-а, — всхлипнула Марьянка и уткнулась лицом в материнское плечо. — Не больно. Ты только не умирай, мам. Ты только живи.
Иринка гладила её по волосам, по спине, по плечам, и губы её шептали что-то беззвучное. А за окном уже начинал брезжить рассвет — серый, робкий, мокрый. Ночь отползала, тяжело ворочаясь, уступая место утру. И никого уже не было в избе. Ни Григория, ни Каземира, ни безголового. Только мать и дочь, прижавшиеся друг к другу на старой лежанке, да маятник всё стучал: тик-так, тик-так, отмеряя время, отпущенное им обеим