— Эй, — грудным басом отозвался кузнец Савин, слегка откашливаясь, втянул холод; щурясь, вглядывался в темноту, спросил. — Есть кто живой?
— Откликайсь! — Из-под отцовской руки в тот бесовский мрак бросился первым сын кузнеца Демьян. — Ау, люди! Есть кто живой?
Но в ответ так никто и не отозвался. Темень темная стояла, ничуть не видно, а как Демьян заскочил в вагон, спалив отцовские серники, так и замер на месте.
— Ну что там, Демка? Чаво молчишь, говори!
— Чего молчишь, сизый ты наш? — поинтересовался Погребай и как расхохотаться от удалой шутки. — Отвечай, коль отец спрашивает.
На голос отца Демьян не откликался, не мог оторвать взгляд от застывших лиц. Вслед за молодым парнем в вагон заскочили и другие.
Светило в керосинке рассеял потёмки с лиц насмерть замерших людей. Застывшие лица... окостенелые, недвижимые, безжизненные. Увидев это, гуртом остолбенели; не меньше минуты не прекращали всматриваться в забившихся в кучу бедолаг, что прилипли друг к дружке. Кузнец Савин, Нестор Николаевич и те двое сняли старые куртки, символично перекрестились, упоминая слова Божьи об усопших. На шаг отошли от взбившихся в кучу тел, стали решать, как быть дальше. Окостенелые в вагоне смотрелись так, словно это старая, одинокая скульптура, почерневшая от проливных осенних дождей и времени. Серые, холодные камни; натянутая кожа на острые, угловатые кости. Сидели в одних рванках, местами даже голые, прижавшись так сильно, что отцепить друг от друга приходилось ломать кости.
Впервые узрев такое, Демьян еще долго приходил в себя, а после тихим голосом отозвался первым:
— Есть кто живой? Отзовись...
— Кто же тут выжил, околели все, — отчаянно вздохнул Николаевич, поглядывая по сторонам, не мог уразуметь, откуда такой дикий мороз в вагоне.
— Нет, может кто и остался! Мы же должны глянуть, может кто и есть! А отошедших похоронить бы их, по-нашему, по-православному! — не унимался молодой парень.
— Хмыренышь! Тут я тебе отец, чтобы учить уму-разуму, коль родитель недодал? Перечишь старшим, эх ты, лапоть неученый! — дал замечание Нестор Николаевич, промерзая от холода, уже клацал зубами. — Якобы ты впервой видишь замерших людей? Я-то как в учебниках такого полно.
— Ага-сь, с вами поспоришь, — буркнул про себя Демьян. — Куда там нам, неучам. Это же вы только учились, а нам-то што?
— Опять за свое?! — рассвирепел председатель, дергался в стороны, как очумелый. — Кто учился, тот и руководит! А ты что, учился? Нет? Вот и волочи этих... Твое дело — руки!
— Пойдем-ка, Демка, поутру похороним всех, как полагается. Как ты сказал, негоже, чтобы вот так люди... сидя. По-человечески должно, — на плечо Демьяна легла сильная, исчерченная рубцами и шрамами (добытыми в кузне и в боях) отцовская рука Савина.
— Нет! Я хочу последний раз попробовать! — не успокаивался Демьян, будто чуял он живых людей в этой куче. Он кинулся вглядываться в лица умерших, перед каждым зажигал по одному сернику, как вдруг на яркий свет отреагировал маленький, тощенький... паренек?
Марьяна.
— Здесь! Скорее! — заорал Демьян, клича на помощь. — Я нашел! Здесь есть! Живой!
На зов Демьяна бросились все. Освобождали Марью, выворачивая руки умерших; как едва живая показалась Иринка. Другие так и не открыв глаз, как статуи застыли в одном виде. Спустя час Демьян уже выносил из вагона на руках кажись молодого паренька, а вслед Иринку вынес кузнец Савин.
— Совсем как горошина, — шептал Савин председателю, намекая как бы на непригодность «новых рабочих рук». — У них там что, совсем не люди? Вот так голодом морить женщину? На кой нам такая обуза? На нее без слез не взглянешь! Наши бабы как здоровый мужик могут, а эту только на руках носить.
— А почем нам знать! Почем нам знать, что творится на Неве? — ответил Николаевич кузнецу, не менее расстроенный, подумывая, как Евдокия будет бранить старого за такие "рабочие руки".
Пока кузнец Савин и глава хуторского хозяйства перетирали о том о сем, потягивая крученую цигарку, Демьян опустил спасенного мальчика из вагона на землю, в траву, скинул с себя отцовский тулуп, одег на мальчонку, растирая ему спину, посадил на отцовского дончака, сел совсем рядом и медленным шагом пошел по проселочной дороге через поле прямо в хутор. Это произошло настолько быстро и неожиданно, что Марьяша не могла сказать ни слова. Вспыхнув щеки огнем, позабыла о холоде и голоде, смущённо застыла, выпучив огромные глазища.