Неожиданно для себя Делглиш спросил:
— А Пирс и Фоллон ладили друг с другом?
— Нет. Фоллон презирала Пирс. Не думаю, чтобы она ее ненавидела или хотела причинить ей зло, она просто презирала ее.
— Для этого были какие-то конкретные причины?
— Пирс взяла па себя смелость донести Матроне о том, что Фоллон имеет обыкновение попивать на ночь виски. Маленькая фарисейка. Я понимаю, она умерла и мне не следует так говорить. Но действительно Пирс была невыносимой фарисейкой. А случилось так, что Диана Харпер — которая сейчас уехала из школы — сильно простудилась недели за две до того, как их группа перешла на третий курс, и Фоллон вылечила ее горячим виски с лимоном. Пирс могла учуять запах виски, когда шла по коридору, она решила, что Фоллон пытается соблазнить младших девушек дьявольским напитком! Поэтому вошла в буфетную — конечно, они были в своем излюбленном уголке, — понюхала воздух, как ангел мщения, и пригрозила, что донесет Матроне на Фоллон, если та ни больше ни меньше, а на коленях не поклянется никогда больше не притрагиваться к напитку. Фоллон объяснила ей, куда ей идти и что делать, когда она туда придет. Когда она сердилась, она умела находить довольно выразительные образы. Дейкерс разразилась слезами, Харпер вышла из себя, и общий шум поднял на ноги всю школу. Пирс, конечно, доложила обо всем Матроне, но никто не знает, с каким результатом, за исключением того, что Фоллон стала пить свой напиток у себя в спальне. Но эта история всколыхнула весь третий курс. Фоллон не очень любили в группе, она была слишком замкнутой и язвительной. Но уж Пирс все любили еще меньше.
— А Пирс не любила Фоллон?
— Ну, это трудно сказать. Казалось, Пирс не беспокоило, что о пей думают другие. Странной она была девочкой, к тому же довольно бесчувственной. Например, она могла не одобрять Фоллон и ее манеру пить виски, но это не помешало ей занять у Фоллон читательский билет.
— И когда же это произошло?
Делглиш поставил свою чашку на поднос. Он старался говорить спокойно и беззаботно. Но он опять ощутил тот прилив возбуждения и предчувствия, интуитивное ощущение, что было сказано нечто очень важное. Это было больше, чем подозрение; как всегда, это была уверенность. Если ему везло, за время расследования такое случалось несколько раз, в противном случае — ни разу. Он не мог специально вызвать это ощущение и всегда боялся слишком тщательно исследовать его корни, подозревая, что это было растение, легко подрезаемое логикой.
— Кажется, как раз перед тем, как она перешла на курс. Должно быть, за неделю до смерти Пирс. Наверное, в четверг. Во всяком случае, они еще не перебрались в Найтингейл-Хаус. Это было после ужина в общей столовой. Фоллон и Пирс вместе выходили, а за ними шли мы с Гудейл. Тут Фоллон обернулась к Пирс и сказала: «Вот читательский жетон, который я тебе обещала. Лучше я отдам его тебе сейчас, потому что не уверена, что мы увидимся утром. Возьми еще читательский билет, а то тебе могут не выдать книгу». Пирс что-то пробормотала и довольно грубо схватила жетон, вот и все. А что? Разве в этом есть что-то важное?
— Да, собственно, не думаю, — небрежно сказал Делглиш.
8
Следующие пятнадцать минут он являл собой образец терпения и выдержки. По его вежливому вниманию к своей болтовне и той неспешности, с которой он принял ее приглашение выпить третью чашку чаю, сестра Гиринг не догадывалась, что с этой минуты каждое мгновение было для него невыносимо томительным. Когда угощение кончилось, он отнес для нее поднос на маленькую сестринскую кухню в конце коридора, пока она семенила за ним, умоляя не беспокоиться. Наконец он смог поблагодарить ее и уйти.
Он сразу направился в комнатку, похожую на тюремную камеру, где еще хранились почти все вещи, которыми владела Пирс, находясь в госпитале Джона Карпендера. За секунду из тяжелой связки ключей он выбрал нужный ему. Комната после ее смерти стояла запертой. Он вошел внутрь и включил свет. С кровати было снято постельное белье, и вся комната была аккуратно убрана, словно ее тоже приготовили к похоронам. Шторы были раздвинуты, так что снаружи ее комната не отличалась от других. Несмотря на открытое окно, в комнате ощущался слабый запах дезинфекции, как будто кто-то пытался стереть память о смерти Пирс ритуальным очищением.
Ему не нужно было освежать свою память. Осколки этой жизни были трогательно жалкими. Но он снова перебрал ее вещи, осторожно переворачивая их, как будто прикосновение к ним могло ему что-то подсказать. После его первичного осмотра здесь ничего не изменилось. Больничный гардероб, такой же, как в комнате Фоллон, был слишком просторным для нескольких шерстяных платьев, неинтересных по цвету и фасону, которые покачивались под его руками на вешалках, распространяя запах полировочной жидкости и нафталина. Тяжелое зимнее пальто коричневого цвета было хорошего качества, но сильно поношенным. Он снова осмотрел его карманы. Там ничего не было, кроме застиранного и скомканного носового платочка, который он обнаружил в первый раз.
Он перешел к комоду. И снова здесь было слишком много лишнего места. Два верхних ящика были заполнены нижним бельем — практичными плотными сорочками и панталонами, — без сомнения, очень теплыми для английской зимы, но без намека на какое-либо изящество. Ящики были выстланы газетной бумагой. Ее уже вынимали отсюда, но он все же провел рукой под газетами, ощутив только грубую поверхность неполированного дерева, но ничего не обнаружив. В трех остальных ящиках были сложены юбки, джемперы и кардиганы; кожаная сумочка, заботливо завернутая в тонкую папиросную бумагу; пара выходных туфель в пакете для продуктов; вышитый мешочек с дюжиной аккуратно сложенных носовых платков; несколько шарфов и косынок; три пары одиноковых нейлоновых чулок, так и не распакованных.