— Прости…
А она задыхалась-задыхалась-задыхалась… Пока его тёплый плащ не укрыл её с головой, погружая во тьму без единого звука, запаха и чувства. И ни вдоха, ни выдоха. Лишь плащ-саван и страшная, безликая тьма.
Очередной громкий, лихорадочный вдох уничтожил спокойствие ночи, пока слёзы умывали её лицо, словно вода из сна. Амелия не двигалась, смотрела в потолок комнаты, что некогда давно была её, уже смирившись с бесконечными кошмарами и отсутствием нормального сна. Ни один из эликсиров алхимика не помогал. Казалось, что ей становилось лишь хуже, хуже и хуже…
***
Оливер поднимался по ступеням собора медленно, следил, как люди торопливо сновали у огромных врат, спешили воздеть свои руки в мольбе и затем побежать дальше, по своим делам. Он не хотел идти, не желал видеть святого отца, слушать его. Но и нарушить устав Ордена не имел права. Колени коснулись жесткой подушки у основания исповедальни и голос по ту сторону решетки поприветствовал его первым, словно ждал этой встречи.
— Оливер. Все-таки пришел, хоть и припозднился.
— Не мог не прийти.
На профиле, укрытом полумраком, проступила хищная улыбка. Инквизитор молчал.
— Как поживает мисс Найт? Её нет вот уже пятый день.
Упоминание её имени в очередной раз задело самую тревожную и темную часть мыслей инквизитора. Он поднял взгляд, рассматривая образ Бенедикта, понимая, что его интерес к ней уже перешел границы хоть какой-то мыслимой нормы.
— Жива. В порядке. Ездила в отчий дом проститься с отцом на его могиле. Вчера вечером прибыла назад, в Ковен.
— Хорошо… Хорошо… — тихо произнес святой отец, добавляя непринужденно, — Значит, скоро придет. Продолжай наблюдать.
Оливер знал, что Бенедикт делал это нарочно — посылал именно его следить за ведьмой, что разрывала душу беспокойством. Непроницаемое лицо инквизитора, как и всегда походившее на маску, не могло обмануть святого отца, казалось, он чувствовал те переживания, которые не осознавал даже сам Блэквелл.
— Как твои успехи у Томаса? Десяти ударов было достаточно?
— Более чем, — процедил Оливер, чувствуя, как неприятно зудела испещренная спина под слоями сковывающей одежды.
— Помогло ли это тебе? Или же греховные мысли относительно мисс Найт всё ещё посещают тебя? — Бенедикт впивался своей жестокой синевой в каждое малейшее движение мышц на его лице, наблюдал, как сильнее инквизитор сжимал губы и это в очередной раз давало испытать особое чувство власти, насытиться которым было невозможно.
— Не более, чем вас, отец.
Дерзость, которую инквизитор посмел так спокойно сказать святому отцу, заставила того повернуться в сторону Оливера всем собой. Бенедикт тихо рассмеялся и этот смех граничил со злостью, обжигающей изнутри. Ведь раньше Блэквелл чаще смиренно молчал. Беспощадная синева схлестнулась с тёмной водой чужих глаз и резала, резала, резала. И даже сейчас Бенедикт упивался контролем, понимая, что мог поступить любым из самых паскудных способов, чтобы указать инквизитору на его место. Но скребущееся из самого нутра ощущение не давало покоя и злило до бесконечности. Он знал, что стоило ему чуть ослабить своё влияние на Амелию и он имел все шансы упустить её из своих рук и не просто куда-то в пустоту, а в объятия именно того, кто стоял на коленях напротив.
— Мы разные, верховный инквизитор. Твой интерес греховен, ты знаешь это сам.
— А ваш?
Холод синих глаз словно материализовался и вихрем пробежал между ними. Оливер буквально ощущал, как падал под слой льда, всё глубже уходя под воду. Знал, что Бенедикт не простит и не оставит эту дерзость так просто и тем не менее, не желал останавливаться. Понимал, что этим подвергал самого себя опасности. И даже если так, он всё равно хотел показать святому отцу, что знал о греховности мыслей и поступков того, кто прятался за спину Добродетельного в полумраке исповедальни. Надеялся, что это сработает, как предупреждение и он ослабит хватку, испугается последствий. Ведь перед Орденом, или хотя бы Добродетельным, все так или иначе должны быть равны.
— В моменты моей нужды в исповеди я прихожу не к тебе, Оливер, а к Добродетельному. Так не бери же на себя Его бремя.