Виктор протянул руку, указывая на кресло напротив. Инквизитор коротко улыбнулся вновь, но с места не сдвинулся.
— Отошлите её как можно дальше отсюда. И на как можно больший срок. Год, лучше два.
Мысль о том, что Амелия, разбередив душу Оливера, вновь исчезнет, неприятно скручивала всё внутри, но он готов был согласиться даже на то, чтобы она навсегда уехала из этой страны, если это убережет её.
— Зачем мне делать это? — Виктор сузил глаза, внимательно изучая инквизитора, — На основании чего? Ваших предположений неясно о чём? Может быть, это ваша хитрая ловушка?
— Речь идет о жизни и смерти ведьмы. Я полагал, что вам не всё равно.
— Мистер Блэквелл, — верховный ведьмак откинулся в кресле, сплетая пальцы перед собой и не сводя пристального взгляда с инквизитора, — Это угроза?
— Это предупреждение, — Оливер сделал шаг вперед, касаясь спинки кресла, в которое ведьмак предлагал ему сесть, — И просьба.
Виктор молчал долго, изучал лицо и язык тела мужчины напротив. Его мотивы были неясны, слова размыты… Стоило ли прислушиваться к ним и поступать так, как он говорит, когда сам ведьмак намеревался оставить Амелию Найт в поле своего зрения, опасаясь за её здоровье? Доверять инквизитору — всегда было откровенно плохой идеей.
— Вы так и не сказали, что за опасность грозит мисс Найт. Как я могу вам верить?
— Я не могу рассказать вам подробностей, — Оливер машинально сжал спинку кресла до боли в пальцах, что не осталось незамеченным верховным ведьмаком, — Понимаю, что доверять мне у вас нет оснований, но смею просить довериться в этом.
— Это всё, что вы можете мне сказать?
— Да.
— Я обдумаю ваши слова и приму решение.
Виктор подхватил газету, делая вид, что вернулся к чтению, в действительности же, не мог разобрать ни буквы, ни строчки, ведь все мысли теперь заняла эта информация, инквизитор и сама Амелия со всеми странностями её семьи.
— Отошлите её как можно скорее. И я буду у вас в долгу.
Оливер сделал последнюю попытку убедить, слегка кивнул в знак прощания и покинул здание Ковена, оставляя ведьмака в глубоких раздумьях.
***
Палач, как и всегда, был рад. Из раза в раз Оливер размышлял о том, почему у человека, чья работа пытать и убивать людей, такой веселый нрав. И каждый раз приходил лишь к одной мысли — Томасу нравилось то, что он делал каждый день. Он скрывал или точнее пытался скрывать, но это светящееся счастьем юное лицо не оставляло сомнений. И потому слова мнимого сочувствия и участливый взгляд делали весь процесс ещё более жестоким, каким-то даже извращенным. В глазах прошлого палача не было этой веселости, лишь бесконечное равнодушие и беспристрастность. В этом он хотя бы был честен.
— Вы ведь понимаете, верховный инквизитор… — Томас сделал сочувствующее лицо, — Рекомендация равна приказу, но количество оборотов… Я не имею права солгать.
Оливер мрачно усмехнулся, думая о том, что солгать палач как раз таки мог, просто не хотел отказываться от ещё двух действий, которые принесут ему долгие минуты наслаждения. Все движения инквизитора были настолько привычными и машинальными, что даже не осознавались им. Да и сам он был словно не здесь. Он не заметил, как снял одежду и как оказался на неудобном дереве. В реальность помогла вернуться боль от первого медленного оборота дыбы.
— Как ваше самочувствие, верховный инквизитор? — будто издеваясь спросил Томас, — Вы сегодня бледны.
Каким могло быть самочувствие человека, которого истязали на дыбе?
— В порядке, — солгал Блэквелл.
Он чувствовал себя куском плоти, распятым даже не во имя веры, а в качестве угрозы и метода усмирения и контроля. Отвратительным было лишь то, что он вынужден был потакать и терпеть, чтобы однажды совершенная глупость — исповедь о собственных чувствах — не вышла за пределы исповедальни. Оливер усмехнулся сам над собой, пока дыба скрипела в очередном повороте, натягивая всё тело до невыносимого напряжения.
— С вами точно все в порядке? — поинтересовался Томас, удивленный проскочившей реакции.
Оливер не отреагировал, а палач не остановился. И не останавливался до тех пор, пока полученная от святого отца рекомендация не была приведена в исполнение. А в разуме инквизитора яркими картинками оживала угроза Бенедикта.
Дикий, нечеловеческий вой ведьмы заполнял собой всю площадь, на которой Амелия сгорала. А он смотрел с невыносимо страшной тоской на то, как языки пламени пожирали её живот и руки. И чёрное горе по её жизни застилало разум, поглощенный собственной происходящей с ним прямо сейчас болью.
— Прости… — тихо сказа Оливер, — Я хочу тебя уберечь…