VI. Гневливый Флегий
«Помысли, чтец, в какую впал я жуть,
Услышав этой речи звук проклятый;
Я знал, что не найду обратный путь.»
Данте Алигьери, Божественная комедия: песнь восьмая
Несколько дней назад. Поместье семьи Найт
Холод. Бесконечный, пробирающий до костей холод — вот что запомнила Амелия из детства. Именно это чувство, когда никак не можешь согреть продрогшие ноги, всегда было в её воспоминаниях. Она шла по влажной траве, загребая сырость чернотой платья. Медленный шаг неумолимо приближал к могиле, которую так не хотелось видеть. Ведь пока не видишь своими глазами — легко поверить, что это всё сон, сбежать в сотни догадок и предположений, где отец был жив и просто решил обмануть её, наказать или проучить, возможно.
Серая плита с красиво выбитыми буквами родного имени растерзала надежду и опустошила остатки души, в которых ещё пыталось жить тепло. А теперь… Холод. Вокруг и внутри — один только холод. Амелия коснулась надгробия и прочла вслух имя отца, чтобы точно убедить себя, что это правда. Он действительно прямо сейчас лежал здесь бездыханным телом под грудой земли на которой она стояла в этот миг.
Она не знала, что сказать ему на прощание, какие слова будут достаточными, какие слова он ждал бы от неё сейчас… Хотя, последнее она как раз-таки знала. Никаких сантиментов и слез, лишь сухое признание: да, мертв, да, так случается, нет, это не повод отлынивать от дел и работы. А ей самой хотелось хоть раз сказать ему заветное: я скучала, я люблю тебя, папа. И услышать в ответ тоже самое. Хоть один единственный раз… А теперь она и вовсе не услышит этого никогда.
Амелия вдруг поймала себя на мысли, что не видела его настолько давно, что забыла многое из его образа. Даже лицо… Каким именно оно было незадолго до смерти? Сколько морщин прибавилось? Осунулось ли или осталось неизменным? Эдди, любимый сын, приезжал к нему гораздо чаще, чем она. А Амелия… была в этом доме слишком давно и слишком чужой, чтобы знать, каким отец был все эти годы. Или каким мог бы быть.
Чувство вины — самоё черное из всех чувств. Оно разъедает медленно и незаметно, оттягивая состояние пустоты, до которого человек убивает сам себя, неизбежно превращаясь в подобие тени. Так и ощущала себя Амелия — подобием. Призраком, бродящим по знакомым улицам, мечущимся в комнате по ночам.
Она стояла и съедала себя за каждый из тех разов, когда отказывалась ехать домой с братом, когда он звал её, а она — эгоистка, — отмахивалась и прикрывалась несуществующими делами, лишь бы не видеть осуждение и отстраненность в глазах отца, лишь бы не слышать, что она сделала как всегда всего недостаточно.
Тучи хмурились, точно как когда она была у надгробия Эдди, но сейчас небо не проливало своих слёз, как и Амелия — не пролила ни единой. Лишь стояла и смотрела, перебирая в голове все ситуации, которые могла бы вбить в себя, чтобы заколотить собственный гроб из вины и сожаления. Вот только на этот раз инквизитора Блэквелла не было рядом, чтобы забрать её с, о боги, очередной могилы очередного мужчины её семьи и прекратить тот ужас, что творился в её голове. А потому она пробыла там столько, что ноги в какой-то момент не выдержали веса собственного изможденного тела и небо вновь завертелось над её головой прекрасным вихрем с ветром, листьями и облаками, танцующими в едином ритме. И она смотрела на эти движения, лежа на холодной почве, понимая, что ничего не изменится в этом мире, если она просто останется здесь и врастет в эту насыпь.
Ведьма жалела о том, что так грубо прогнала Оливера из своей жизни. Ей не стало легче. Совсем нет, скорее наоборот, добавилось ещё вины. И, будь он где-то рядом, она знала, — он бы точно забрал её с той промозглой земли, в которую она впивалась пальцами, пока надгробие родителя высилось и осуждало, как сотни раз это делал при жизни сам отец. Он точно забрал бы её. Был бы строг за то, что она лежала вот так неизвестно сколько, наплевав на всё и на себя в первую очередь. Пусть! Пусть ругал бы. Да хоть бы кричал. Но накрыл бы плащом. Пусть бы даже сказал, что его плащ — её саван. Но точно накрыл бы… И на болезненно короткое мгновение стало бы хоть немного теплее…
Темная фигура инквизитора пошатнулась, когда колени Амелии коснулись грязной насыпи и сама она повалилась на спину. Он сдержался, оставаясь стоять поодаль — достаточно далеко, чтобы она не заметила его. Первым желанием было сорваться и забрать её с ещё одного кладбища и сразу же увезти так далеко, как только возможно. И лишь память о том, что она не хотела его видеть и понимание, что этим он выдаст себя, заставило самого его слиться с мокрой травой. Перчатки заскрипели, когда он сжал кулаки до онемения, мысленно заставляя Амелию встать и уйти в поместье. Но она продолжала лежать даже когда, наконец, не вытерпев, пошел дождь. И только движения её рук и внезапный громкий крик отчаяния дали понять, что она была в сознании, отчего на душе стало ещё паскуднее. Он тонул в этом дожде, пока она захлебывалась криком и горем, тонул до тех пор, пока воля не вернулась к ведьме и она, обессиленная, не покинула это мрачное место, давая тем самым и ему немое позволение уйти.