***
— Это было чудесной идеей, отец Бенедикт, — ведьма улыбалась, прогуливаясь по саду возле собора, — Здесь и правда красиво.
— Я рад, что вы улыбаетесь.
Бенедикт украдкой посмотрел на неё, проводя мысленную параллель с мучениками. Такой сейчас была она — страдающей, безусловно, но сияющей в чистоте своей боли. И эта вымученная улыбка подчеркивала все те испытания, что проходила ведьма. Сама погода потакала её лику сегодня: дождь отступил, а солнце согревало плечи. Амелия крутила в руках пожухлый лист и невольно сравнивала с собой.
— Как думаете, — она остановилась и повернулась к нему, показывая лист, — Смогу ли и я также, как вся эта природа, однажды вновь воспрять?
Её улыбка стала робкой и невинной. Не хотелось даже самой себе признаваться, что она больше не ждала этого обновления. Не жаждала после того, как побывала на могиле отца. Бенедикт слегка улыбнулся, рассматривая то, как дрожали её суховатые губы. Макияж, которым она пыталась скрыть следы своего горя, совсем не спасал. Ведь не это красит лицо, а живость — естественная и непосредственная, бурлящая, как кровь жизнь делает лицо таким, что в него можно влюбиться. Но в ней этого не было. Больше — нет. И оттого оно иссыхало всё сильнее, будто превращалось в мумию. Даже её платья были не просто чёрными, а трагично-чёрными, смолистыми, с ощущением прикосновения бездны. Ему нравилась эта пустота в её глазах, нравилось то, как в этом всеобъемлющем мраке из-за него и его действий загорался огонёк и как тут же гас, стоило ему только выстроить дистанцию. Был какой-то шарм в том, что границы её страдания словно расширялись в этот момент. И это так влекло, манило любопытство — узнать, можно ли разорвать эти границы совсем, чтобы страдание множилось, множилось и множилось.
Святой отец улыбнулся сильнее от этих мыслей и аккуратно прикоснулся к её щеке, чувствуя шершавость слегка обветренной кожи там, где слезы касались щек слишком часто. Амелия прикрыла глаза и выдохнула усталость. Казалось, что этим касанием он забрал всю боль на короткую секунду. Будто не было вокруг более ничего, не было ни смертей, ни вины, ни одиночества… Только она и только он.
— Ты дитя, Амелия, — мягко сказал святой отец и она нехотя открыла глаза, всё ещё чувствуя его холодное прикосновение, которое совсем не согревало, — Дитя Добродетельного. Как и все мы. Как и природа…
— Я дитя Хаоса, святой отец, — ведьма едва заметно дотронулась до его ладони своими пальцами и виновато улыбнулась, — Разве вы забыли?
— Даже если бы хотел, не смог бы, — улыбка по прежнему украшала его лицо, но он убрал руку, будто вспомнив, кто она такая, оставляя после себя осязаемую пустоту, — И тем не менее…
Бенедикт слегка прикоснулся к её спине, увлекая за собой к небольшой скамье и приглашая присесть. Он взял глиняный кувшин, стоявший неподалеку вместе с садовой утварью и расположился рядом: достаточно близко, чтобы она оставалась под его влиянием — касаясь коленом, и на достаточном расстоянии, чтобы держать её на дистанции, с помощью которой он мог управлять ей. Горшок с гулким эхом разбился о каменную дорожку, заставив ведьму задрожать, а Бенедикта буквально упиваться её замешательством и проскользнувшим страхом. То, как легко и беспощадно он уничтожил этот несчастный сосуд напугало её. Точнее, напугал его взгляд в этот момент — бесстрастный, ледяной, жестокий.
Святой отец поднял глиняный осколок и одним ловким движением дернул на себя её руку, разворачивая к себе ладонью. Тихий девичий вскрик пошатнул спокойствие сада, когда Бенедикт безжалостно раскроил так легко отданную ему плоть. И кровь яркими каплями полилась на сутану, наполненная ещё не успевшими пролиться слезами и душевными криками каждого из мучительных моментов её жизни. Так ему казалось. Так он представлял. И хотел бы напиться этой крови, чтобы утолить свою безмерную жажду по этой ведьме. Амелия успела лишь шумно вдохнуть, непонятливо смотря на зверя в обличие человека. Наполнившиеся при виде её крови едва сдерживаемой страстью глаза приоткрыли тайну тех страстей, что хранил святой отец под сенью собственного бога.
— За что… — хрипло прошептала ведьма, чувствуя, как тряслись от страха руки и как предательски сильно не хотелось сопротивляться каждому пролитому миллилитру жизни из раны.
— Взгляни, — святой отец надавил на ладонь, заставляя кровь пойти сильнее и вызывая новую волну беспокойства и боли в оцепеневшей Амелии, — Взгляни, ведьма, дитя Хаоса.
Она опустила глаза, наблюдая, как его впившиеся в кожу пальцы окрашивались красным.
— Пусть Хаос твой родитель, но пока ты полна крови и состоишь из плоти — ты живешь по законам Добродетельного на этой обреченной земле.