Его голос пылал также, как взгляд — тихо, тайно, смертельно. Амелия разомкнула пересохшие губы, чувствуя, как от боли немела рука.
— Это обязывает тебя следовать этим самым законам, чтобы выжить.
Бенедикт надавил ещё сильнее всего на секунду и затем достал из потайного кармана свой именной платок. Инициалы изящной вышивкой легли на её похолодевшую ладонь, когда святой отец почти любовно обернул её мягкой тканью, плотно затягивая.
— И вместе с тем, это же дает тебе, как и всем нам, способность выживать. Возрождаться, пока внутри течет кровь.
Амелия поднесла ладонь к груди, пряча её и нервно наблюдая, как он рассматривал свою руку, украшенную кровавыми ручьями.
— Я ответил на твой вопрос?
Её затравленный взгляд и тянущееся молчание дали понять, что он допустил оплошность, слишком рано показал ей себя, слишком резко, не вовремя… Привычный гнев окатил жаром внутренности и эмоция проскользнула на точёное лицо всего на секунду, скрылась в едва уловимо поджатых губах и тут же испарилась, заставляя эти же губы стать мягче и протянуться в скупой, но елейной улыбке. Холодная сталь синевы глаз вдруг стала обманчиво мягкой. Бенедикт прикоснулся к её щеке чистой рукой и ласково погладил, замечая, как участилось её дыхание. Он нарочно медленно опустил взгляд на её губы, задерживая свое внимание и затем вновь взглянул ей в глаза, давая понятный и яркий сигнал. Пытаясь притупить собственную жесткость, маневрируя на грани между обладанием и потерей. Внутренний гнев стучал в висках невыразимо о том, что терять её было недопустимо. Он слегка подался вперед, окончательно завладевая ею, будто заклинателем был здесь он. Ей казалось, что ещё секунда и святой отец коснется её окоченевших губ, почувствует их безжизненность и лёд. Сердце трепетало, путая разум в догадках — от страха ли, или от предвкушения.
— Это всего-лишь плоть, Амелия. И я подарил тебе напоминание о том, что ты всё ещё жива.
Шепот коснулся её уха, когда Бенедикт едва дотронулся краем улыбки до продрогшей щеки. Поцелуй, которого не было, заставил пылать лицо. Его действия сводили с ума. Протаскивали по всем границам недозволенного и непозволительного. Вынуждали мириться с мыслью, что она хотела растаять в его руках, то ли подогретым маслом, то ли заревом крови. Белоснежный платок напитался алым, рисуя в его голове ещё больше картин, порождавших влечение. Он чувствовал, что справиться с желанием владеть и властвовать ею стало сложнее. Особенно, видя, как она сама жаждала, чтобы он целовал её. Святой отец аккуратно приподнял порезанную руку за запястье и ласково погладил, заботливо произнося:
— Отправляйтесь в Ковен, Амелия, обработайте рану, мы ведь не хотим, чтобы с вами что-то случилось, не так ли?
Ведьма попыталась ответить, но из горла вышла лишь хрипота.
— И, ради меня, позаботьтесь о себе без помощи магии. Ощутите себя человеком, леди Найт.
***
Амелия шла быстро, петляя по улицам, сотый раз размышляя о том, как позволила случиться тому, что произошло из-за Бенедикта, почему не использовала магию для защиты, почему не захотела в принципе защищаться. Мысли невесело бились в разуме, придавая шагам суеты, но ещё больше подгоняло ощущение, что за ней следят. Холодные мурашки облепляли спину в точности как это каждый день было во сне. Она ускорилась, озираясь по сторонам. Никого, ни души вокруг, а чувствовалось, будто за каждым новым поворотом её ждала смерть. Сердце стучало, потакая безумию в мыслях, которые внушали, что с Бенедиктом наедине было безопаснее, чем на этих улицах, чем с этим ощущением смерти, крадущейся за ней по пятам, прячущейся в переулках.
И смерть явилась к ней внезапно, — высоким силуэтом прямо перед лицом, рукой, преградившей путь, голосом, оборвавшим лихорадку биения. Надрывный крик полоснул улицу и запах кожаных перчаток ударил в нос, когда безжалостная рука зажала её рот, подавив крик.
— Тише…
Туман накрученной тревоги рассеялся, когда до болезненного знакомый голос и привычно обеспокоенный взгляд нашли в ней отклик. Оливер отпустил её, как только почувствовал, что ведьма расслабилась. Амелия смотрела на него, не отрываясь, невыносимо проворачивая мысли одну за одной. Она ведь ждала. Там, на могиле отца. Ждала… Так сожалела, что прогнала. А он вновь был здесь, как ты его ни гони, возвращался — ненужный, неуместный, мечущийся. Хотелось просить прощения за грубость, просить не оставлять, беречь, да делать хоть что-то, как мог делать только он — неловко, тайно, двусмысленно. Но ни единого звука не вышло из её горла. Лишь привычная пустота.