— Не хотел напугать…
Он выглядел болезненно, будто каждое скованное движение вызывало сложность, лицо было неестественно бледным и уставшим.
— Неважно, — голос дрогнул, — Я слишком привыкла тебя бояться… Ты — мой ночной кошмар, Оливер Блэквелл.
Инквизитор знал зачем шел за ней, знал, что хотел сказать, знал, что его план для её побега был безупречен и безопасен. Оставалось лишь убедить её в собственной идее. Но эти слова… Амелия совсем не замечала, как буквально в каждую из их встреч втыкала в него свои словесные булавки одну за другой. План рассыпался на сотни песчинок. Ведь для его реализации ему было категорически важно её доверие. Но как можно доверять тому, кого зовешь ночным кошмаром?
Оливер опустил глаза, чувствуя безвыходность, от которой хотелось скулить, пытаясь обрести озарение в узоре брусчатки, да хоть в чем-то. Напитанный кровью платок словно язык пламени обжог его душу опасением и он тут же взял её ладонь и поднял вверх. Амелия в который раз невольно сравнила его со святым отцом. Движения Оливера были такими же резкими и импульсивными, но в них не таилась та неумолимая жестокость. Прикосновения были нежными и аккуратными, несмотря на то, что злость исказила его лицо. Он держал её так, словно боялся сломать, развязывал платок едва касаясь, страшась причинить ещё больше боли. Знакомые инициалы, пропитанные кровью, сработали как пощечина, вызвали шум в ушах и ещё больше ненависти, которая уже не вмещалась внутри него. Его злые глаза рассматривали серое лицо ведьмы, пытаясь понять её. Оливеру не нужно было ничего говорить, чтобы она по его лицу прочла все мысли. Он бросил платок прямо в грязь и ненавистные инициалы утонули в мутной воде и запахе несвежей улицы.
— Нет! — Амелия дернулась, но не смогла сдвинуться с места, потому что он всё ещё держал её руку, — Я обещала вернуть…
— Уезжай!
Злой приказ инквизитора отрезвил её разум и приковал к себе.
— Что? Зачем?
— Уезжай так далеко, как только можешь. И не возвращайся сюда никогда.
— Что такое ты говоришь? — ведьма смутилась и выдернула раненную ладонь из его руки.
— Я помогу. Деньги, экипаж, что угодно. Место на корабле будет готово к ночи. Я сделаю так, чтобы никто не узнал, где ты. Только уезжай. Немедленно.
Ненависть и злость, с которыми говорил Оливер вдруг задели, обидели, оцарапали по той части теплоты, что она имела к нему в своем сердце.
— Неужели настолько я неприятна тебе, что ты даже готов заплатить за то, чтобы я убралась отсюда, Оливер? — прошипела Амелия, — Ненавидишь меня с того самого дня, как узнал, что не дал утонуть ведьме.
Амелия шагнула вперед, огибая инквизитора, намереваясь покинуть переулок как можно скорее. Оливер перехватил её, разворачивая к себе, сжимая угольную ткань на плечах и не позволяя уйти вот так.
— Глупая! — он огрызнулся, больше на себя, чем на неё, — Ты ввязалась в то, чего не понимаешь, ведьма.
— Я всё осознаю, — она уперлась в его грудь ладонями в попытке оттолкнуть, чувствуя, как острая грань знака Добродетельного впилась в порез, окропляя его.
— Пока ты играешь с ним и думаешь, что сможешь приручить или задобрить чудовище, он уже на шаг впереди тебя. Он уже делает, что хочет, — инквизитор перехватил запястье раненной руки и поднес ее ладонь к ее же лицу, — А ты думаешь о каком-то платке. Убиваешься на могилах родных мужчин и скоро ляжешь рядом, также, как несколько дней назад, но уже не сможешь встать!
Слезы заполнили глаза против её воли, задушили горло горькой обидой.
— Ты был там! — вдруг вырвалось срывающимся хрипом, — Был там!
Она уничтожала Оливера мысленно за то, что он был там и не поднял её с той чертовой могилы. Уничтожала и себя за собственное бессилие, не понимая, почему возлагала эту обязанность на него. Его лицо стало каменным из-за осознания, что только что он выдал сам себя.
— Был. Думал, ты убьешь себя.
Амелия не понимала причину своих слез, но они продолжали щипать обветренные щеки, делая её положение совсем неуместным. Капля крови с ладони упала на каменную брусчатку, растворяясь в грязи, в которой тонули инициалы, как тонула и её вера в инквизитора, в его способность вытащить её из всех этих мучений, зная, что самой ей было уже не подняться с этого дна.
— И убила бы! Хотела! Думала, если бы ты был рядом, помог бы уйти оттуда, выбраться из этих чувств, не оставил бы меня лежать там. Злилась на себя, что нагрубила тебе тогда.
Слова потоком лились из неё вместе со слезами и всеми чувствами, которые к инквизитору во многом даже не имели отношения, им просто нужен был хоть какой-то выход. Оливер слушал её и едва сдерживал собственные.