— Я уже нашел, — он сильно сжал челюсть, прежде, чем добавить эти странные слова, — Соболезную, Амелия.
Злость схлынула и я замерла, радость птицей забилась во мне и вырвалась облегченным выдохом и улыбкой. И в ту же секунду тревога застучала в груди, оценивая мрачный вид Оливера и озвученное соболезнование.
— Нет... нет-нет-нет...
Это было единственное, что я смогла произнести. Я уловила, как инквизитор поджал губы и на секунду опустил взгляд. А когда вновь посмотрел на меня, я видела лишь стальную решимость и непреклонность.
— Сожалею. Эдвард Найт был найден на рассвете мёр...
Дальше я уже не слышала ничего. Последним звуком в моей голове был собственный крик. Я ощутила только, как тело стало ватным и невесомым. Тяжелый том полетел куда-то вниз, когда прекрасное голубое небо над головой закружилось и превратилось в кошмарное месиво. Я помню громкий и глухой звук удара книги о мощеную дорожку, шорох одежды, моё имя, вырвавшееся взволнованным эхом голоса инквизитора, ледяные объятия и темноту...
Бесконечную.
Поглощающую.
Одинокую...
Ту, что я ощущала и по сей день, стоя у могилы Эдди под ненавистным дождём, что не прекращался и заливал также неотвратимо, как и грусть — мою душу. И мне оставалось только сжимать медальон с его изображением до скрипа металла и боли в пальцах, ненавидя себя за каждую минуту, в которую я не почувствовала, что была нужна собственному брату... И теперь внутри меня осталась одна лишь глубокая бездна среди выжженных чувств... И я тонула в ней, пока внезапное ледяное прикосновение рук ненавистной реальности не опустилось тяжестью плаща на мои плечи и капюшона на мокрые волосы, почти полностью отрезая меня от уже въевшейся картины. Отголосок знакомого голоса зазвучал где-то за спиной внутри шквала ненасытной воды, рвущей мою целостность. Лёд пальцев цепко схватил меня также, как я держалась за брата во сне, не отпуская и уводя всё дальше. Он заставлял меня терять из виду серое, вымокшее надгробье, от которого я никак не могла отвести взгляд, опасаясь, что если отвернусь хоть на секунду, Эдди вновь исчезнет и я сойду с ума от того, что навсегда потеряю его. Ноги сами следовали за голосом, как за маяком во тьме и я позволила холоду чужих рук забрать меня. Я поняла, что оказалась в дилижансе, когда услышала рядом с собой:
— Уже достаточно себя истязать.
Я подняла смятенный взгляд, будто бы окончательно теряя свой мир, различая вымокшего до нитки инквизитора. Трясущимися от усталости и холода руками я сняла капюшон чужого плаща, открывая ему своё бледное, осунувшееся лицо. Мне стоило больших усилий произнести хоть что-то.
— Почему?
Оливер провел по мокрым волосам, что липли к лицу, зачесывая их назад. И этот жест выдавал в нём то ли тщательно скрываемую злость, то ли нервозность. Я сильнее закуталась в плащ, кажется, пытаясь укрыться от этого мира. Он долго молчал, а я искала ответ, понимая, что что бы он ни произнес, это не изменит того, что часть моей души умерла вместе с Эдди. Инквизитор словно считал это с моего взгляда и негромко сказал:
— Ты должна быть жива и желательно здорова для завтрашнего допроса.
Я опустила руки, зарываясь в широкие карманы его плаща. Сердце дрогнуло на секунду, когда я почувствовала знакомые грани и достала покорёженный медальон с засохшими каплями крови. Точную копию того, что был у меня, но этот — с моим изображением. Медальон брата. Я держала перед собой их оба, понимая, что теперь во всём этом мире я осталась одна. Подняв на Оливера затравленный взгляд, я встретила в нём ту же беспристрастность, какая была у Эдварда в моём сне. И его образ снова замелькал перед глазами, принося невыносимую боль. Равнодушная маска лица инквизитора дрогнула лишь когда я ощутила, что по щеке скатилась очередная слеза, ударяясь о медальон в момент моего осознания, что всё произошедшее хоть и не сон, но самый худший кошмар...
Я протянула обе подвески Оливеру, оставляя в его руках своё же прошлое и накинула капюшон на голову. Принимая то, что теперь я лишь тень Амелии Найт. Погружаясь в кошмар, в котором существовала одна я и далёкое эхо жизни, что некогда была моей.
II. Лимб
Воспоминание заполоняло стекло глаз и туманило разум, пока где-то рядом звучал далекий, скрежещущий голос. Амелия моргнула и сфокусировала взгляд. Свет ламп резал опухшие глаза, которые так и не сомкнулись за ночь, она все проматывала и проматывала события всех минувших дней раз за разом. Приёмный зал Ордена Добродетели, слишком темный и мрачный для светских бесед, тем не менее прекрасно подходил для неофициального допроса. И даже в этой, как казалось Ордену, непринужденной обстановке Амелия чувствовала себя словно в центре костра, будучи в реальности лишь в центре самого зала.