— А ты был там! И оставил меня. Оставил! А теперь требуешь, чтобы я исчезла!
Инквизитор не успел осознать собственные действия, но вкус слез на её сухих губах дал убедиться в том, что всё, что касалось Амелии Найт имело флер непреодолимой горечи, и даже поцелуй с ней был таким. Она сдалась сразу же, сдалась и потерялась — в этих сжигающих объятиях и таком же поцелуе. Ладонь зудела и рану щипало, но она продолжала сжимать его одежду, цепляясь за него, будто бы это могло ей помочь.
Этот порыв оборвался также резко, как и начался. Оливер всё ещё держал Амелию в объятиях и смотрел с замешательством, а она замерла, даже не пытаясь разобраться в той путанице, что происходила в её голове. Он вдруг погладил её по волосам с таким тяжелым сожалением во взгляде и ей показалось, что это движение доставляло ему столько боли, что лицо стало ещё бледнее. И тихо, почти безнадежно произнес:
— Прошу тебя, покинь город, пока не стало совсем поздно.
— Совсем… поздно?
— Он не отстанет, не успокоится, пока не овладеет тобой полностью, пока не разрушит тебя всю. Он зверь, Амелия, а ты — не более чем его добыча.
Ведьма недоверчиво замотала головой, отрицая услышанное. Не хотелось верить ни в одно из его слов о святом отце. Отрицание коробило истину, о которой где-то глубоко внутри она не просто догадывалась, а знала.
— А кто же тогда ты, инквизитор Блэквелл? Верный пес на страже добра и порядка? Играешь в рыцаря и зачем? Боишься, запятнаю честь вашего Ордена? И без того уже всем мозолю глаза в чертовом соборе?
Она толкнула инквизитора в грудь, высвобождаясь из объятий и вновь чувствуя режущий холод и одиночество. Терять то единственное успокоение и подобие смысла, которые она находила в соборе, а точнее в беседах с отцом Бенедиктом было сродни собственной смерти — так какая тогда разница? Все, что она говорила Оливеру звучало как бред, но слова не заканчивались, хоть она и понимала, что инквизитор не играл, что беспокоился не об Ордене, а о ней. Понимала и что те чувства, которые вызывал в ней святой отец сигнализировали о том, что он опасен. Но совладать со всем этим было выше её сил, всё это будто бы было больше, чем она сама. И даже, если Оливер был прав... Нет, он не мог быть прав. Он ошибался. Должен ошибаться. Но даже если и нет, она ведь ведьма — сможет постоять за себя, ежели придется. И в голове тут же закрутилось:
«Отчего же сегодня не постояла?»
Блэквелл молчал. Ему нечего было ответить на этот выпад, ведь так он себя и ощущал — псом. Ищейкой на привязи. В этот миг на него обрушилось осознание того, насколько неразумными и импульсивными были его действия по отношению к этой ведьме и как нелепо они смотрелись, как нелепо выглядел и он сам во всем происходящем. Кто он такой, чтобы хватать её посреди улицы и требовать покинуть город? Кто он такой, чтобы в этом своем безумии целовать её, потерянную и одинокую? Помешанный безумец, преследователь, идиот.
— Я не могу уехать. Не хочу. Здесь я хоть кто-то, пойми. А где-то там я никто, я совсем исчезну! Исчезну, Оливер! — она пятилась и видела, как безысходность заставляла его не находить себе места, — Оставь меня! Оставь!
Отвратительное предчувствие беды и накатывающая паника, смешанные с непрекращающейся болью во всем теле после покаяния у Томаса отняли все его силы до последней крупицы. Инквизитор Блэквелл смотрел, как Амелия спешно убегала из переулка и разум рисовал самые худшие из возможных исходов её упрямства и его глупости и беспомощности.
— Я буду ждать тебя около Ковена в полночь, ты должна уехать! — последнее, что донеслось Амелие в спину надсадным голосом Оливера прежде, чем она скрылась в повороте переулка.
VII. Еретик. Месть Эриний
«Преград не зная, сокрушает пущи,
Ломает ветви, рушит их и мчит;
Вздымая прах, идет неудержимо,
И зверь и пастырь от него бежит».
Данте Алигьери, Божественная комедия: песнь девятая.
*Эринии — в античной мифологии —богини проклятия, мести и кары.
Тело разламывало на сотни частей, болела каждая связка, мышца и сустав. Мучения заставляли ворочаться в бреду, а кошмар, в котором Амелия сгорала на костре добавлял терзаний. Оливер не заметил, как задремал прямо на софе в своем кабинете, он проснулся от стука, когда камердинер сообщил о том, что дилижанс ожидал внизу. Слова звучали где-то за пеленой и инквизитору потребовалось время, чтобы заставить себя подняться и умыться ледяной водой в попытке привести себя в реальность. В глазах двоилось, на бледном лбу проступила испарина, все тело знобило. Холодная вода бодрила, но лишь на столько, чтобы чувствовать себя временно живым.