«Спи»
III. Сладострастный Минос
«Едва душа, отпавшая от бога,
Пред ним предстанет с повестью своей,
Он, согрешенья различая строго,
Обитель Ада назначает ей,
Хвост обвивая столько раз вкруг тела,
На сколько ей спуститься ступеней.»
"Божественная комедия" Данте Алигьери: Ад. Песнь пятая.
*Минос — в греческой мифологии — справедливый царь-законодатель Крита, ставший после смерти одним из трех судей загробного мира. У Данте, превращенный в беса, он назначает грешникам степень наказания.
Простынь скаталась и промокла от нового болезненного переката измученного тела, которое больше походило на мечущегося в агонии призрака, — настолько бледной и тонкой стала кожа и настолько просвечивала вены, в которых жаром пульсировала кровь.
— Нет!
Амелия резко поднялась и протянула руку вперед, во тьму в попытке ухватиться за исчезающий образ сожженной на костре женщины. Она сжала пальцы на груди, сминая сорочку и через прикосновение чувствуя, как колотилось сердце невыносимым ритмом, из-за которого было нечем дышать. Ведьма хватала ртом воздух и хрипела, пытаясь наполнить легкие спасительной прохладой. Сны об Эдди сменяли сны о костре, на котором она видела саму себя, горевшую заживо. А поджигал его неизменно один и тот же человек — инквизитор Оливер Блэквелл.
Она думала о нём. Часто вспоминала тень с этим именем, чьи руки, ставшие воплощением неумолимой реальности, вырвали из неё кусочек души, а затем возвращали и возвращали в жизнь, в момент, в тепло, спасали от дождя и от собственного одиночества. Амелия боролась с мыслью, что ненавидела Оливера за то, что он стал чёрным вестником её печали. Понимала, что он не был виноват и с большей охотой винила бы себя… Но и видеть его было до одурманивания больно. Этот голос, этот взгляд, эти руки — всё возвращало в момент ненавистных слов, которые приговором звучали в каждом из её ночных кошмаров…
«Больше искать не нужно.
Я уже нашел.
Соболезную, Амелия.»
Ведьма сильно зажмурилась, делая глубокий вход и выдох, позволяя себе минуту хотя бы подобия собранности. Сегодня она твердо вознамерилась пойти в собор, чтобы закрыть вопрос с этим нелепым допросом. Поставить жирную точку и после вернуться в Ковен, зайти к алхимику с мольбой о зелье, что могло бы лишить её снов… И, желательно, чувств. Она жаждала выкинуть из сновидений улыбку и холодность Эдди, непреклонность инквизитора и бесконечно сгорающих ведьм…
***
Ноги были тяжелыми, ватными. Настолько, что нести собственный вес стало сложнейшим испытанием. Приходилось останавливаться, чтобы пережить моменты физического бессилия, которые накрывали всегда внезапно — приступом с лихорадочным биением сердца, оборванным дыханием и головокружением. Она пыталась… Правда пыталась продолжать жить, но жизнь словно утекала из неё, как из разбитой вазы с увядающими цветами. Она пыталась есть, но каждый кусочек попавшей в рот пищи на вкус был как сырая земля ненавистной могилы и вызывал лишь приступ тошноты. Она пыталась начать работать, но глава Ковена запрел, опасаясь за то, что она допустит ошибку и падет от собственной магии. Она пыталась отвлечься, но так или иначе возвращалась мыслями к тому, что лишилась самого близкого человека, а последний оставшийся член семьи — её отец — попросту не желал её видеть и бесконечно жестоко отвергал, оставляя наедине с этим тягостным горем.
Холодный камень собора, о который она облокачивалась, придал сил, позволяя оставить на шершавых стенах свои размышления и проследовать к исповедальне нетвердым шагом. Стоило больших усилий не упасть, а опуститься на колени. Профиль, проглядывавшийся сквозь ажурную деревянную решетку, остался неподвижным.
— Я пришла, отец Бенедикт.
Тихий шёпот заинтересовал силуэт напротив, а шорох одежды дал понять, что он повернулся в её сторону, но лишь на четверть, разнося запах тяжелого ладана, от которого начала болеть голова.
— Леди Найт, — мягкий голос кутал и обволакивал, дарил оплот спокойствия, — Улучшилось ли ваше состояние за минувшие семь дней?