— Боюсь, всё совсем наоборот.
— Кажется, вы страстно любили своего брата. Самоотверженно. Глубоко. В то время, как Эдвард также страстно любил эту жизнь и все её прелести. Я прав?
Святой отец повернулся в сторону Амелии полностью, рассматривая сероватую кожу лица, на котором не было ни капли румянца, запоминая ощутимо впавшие щёки и фарфоровую темноту под уставшими глазами с припухшими веками. Её худоба, граничащая с болезненностью, манила и привлекала словно мраморная скульптура, освещаемая нелюдимым солнцем, тепло которого стало для неё столь недоступным. Она казалась такой потерянной, что он предположил, что лишь утешение в вере могло бы ей помочь. Возможно, он даже был единственным, кто мог бы даровать ей путь к спасению. Возможно, она бы даже согласилась на это.
— Откуда вам известно? Вы были знакомы с Эдвардом?
Амелия подняла вдруг заискрившиеся интересом глаза, сталкиваясь с остротой синевы напротив, которая болезненно срезала с её образа всё лишнее. Казалось, что его взгляд был нацелен на то, чтобы искромсать чужой образ и достать из него всё до основания, выпотрошить до костей, до самой тёмной крови и не оставить взамен ничего, кроме изуродованного тела с мнимо исцеленной душой. Голова закружилась от въедливого запаха благовоний и Амелия сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя себя абсолютно голой перед ним и задохнувшейся, как когда-то давно, когда она чуть было не утонула в реке, из которой её достал инквизитор Оливер.
— Я не был знаком с ним лично, — святой отец улыбнулся также колко и пронзительно, дополняя свой взгляд, — Но я много изучал людей, леди Найт, чтобы научиться делать верные выводы.
— Значит, такой вы человек? Молча наблюдаете, делаете выводы и просто бросаете их другим?
Амелия задала свой вопрос, не сдержав свою мысль, хаотично ворвавшуюся в её отрешённую голову. Стены исповедальни давили своей темнотой из-за чего представлялось, что сама она медленно истлевала в собственном гробу. Без света, без воздуха, без возможности и даже намерения выбраться.
— Важнее то, какой человек вы, — отец Бенедикт начал перебирать чётки, — Могла ли столь преданная любовь к брату превратиться в болезненную? Могла ли стать постыдной в своей страсти? Могла ли вызвать чувство потерянности и жгучей злости? Скажите, Амелия, могла ли?
Ведьма прислушивалась к тому, как он перебирал чётки и этот размеренный звук и действие вводили в состояние транса, вытесняя из разума боль, очищая его до пустоты. Его голос звучал невыносимо в своих словах, но столь успокаивающе в тоне. Она мотала головой, не в силах оторваться от чёток. Где-то глубоко внутри хотелось возмутиться и выкрикнуть ему об абсурдности каждой из мыслей, но временно полученное спокойствие оказалось дороже. Уж лучше трепыхаться в чувстве безвременности, пусть и слыша такие слова, чем возвращаться в свои переживания.
— Возможно ли, Амелия, — продолжил святой отец, будто намеренно придвигая руку с чётками ближе к решетке, — Что ваша столь сильная скорбь вызвана не совсем сестринскими чувствами?
— Невозможно… — ведьма свела брови, поднимая на него потемневшие от горя глаза и тихо произнося, — Мы родились вместе, а ушёл он в одиночестве… И я осталась здесь — в ещё большем одиночестве. А вокруг — словно никого…
Бенедикт очерчивал взглядом её надломленный образ, будто прокладывал резкие линии, отсекая лишнее и подчеркивая нужное. Он мысленно строил из неё нечто иное, новое, приемлемое.
— Все мы уходим в одиночестве. Не думаете ли вы последовать за ним? Как нежной страсти горестная жрица — себя заколоть. Коль уж не мечом, так мыслями.
Неприятный холодок прошелся по затылку, тревожа собранные в простую прическу волосы. Чувствовалось, что он читал её, как всем известную молитву, она была обнажена душой перед ним, отчего хотелось надеть поверх платья ещё несколько слоёв одежды, но даже так Амелия не была уверена, что перестанет быть доступна для его глаз и, что самое страшное — для его мыслей.
— Это греховное желание, мисс Найт, — святой отец рассматривал её пустой взгляд, терявшийся в ажуре решетки, — Даже у смерти есть смысл. В вашей же — этого смысла не будет.
— Неужто Добродетельный вещает вам напрямую, отец Бенедикт? — ведьма усмехнулась, вспоминая сон, в котором она сгорала в языках пламени от рук инквизитора Блэквелла, ведь именно это наверняка и сотворит с ней святой отец за подобную дерзость.
— Нет, но…