— Тогда откуда вам знать, в чем есть смысл, а в чем его нет? — Амелия перебила его, не дав договорить. Она слышала его резкий, протяжный вдох и ей казалось, что каждый из таких вдохов мог служить священной плетью и наказывать-наказывать-наказывать.
Отец Бенедикт поджал губы до тонкой, белой линии. Он не питал любви к разного рода нарушениям приличий, хоть и сам этим иногда грешил, но когда кто-то перебивал его, это вызывало истинную злость. Он знал, что должен реагировать на это легче, проще, смиреннее. Но также и знал, что сам во многом греховен. И этот грех был почти столь же силен, как и любопытство. А Амелия явно была ему… любопытна. А теперь ещё и вызывала раздражение.
— Вы забываетесь, леди Найт.
Бенедикт выдержал долгую паузу. Он молчал и смотрел, но чувствовалось так, словно могильная плита, под которой Амелия мысленно лежала, теперь начала давить и сжимать всё её нутро. Запах благовоний стал ещё более удушливым и плотным. Она опустила глаза, не выдерживая чувств, паника и потерянность накатили горячей волной, хотелось оторвать каждую из пуговиц на тугом платье, чтобы освободиться. Святой отец слышал, как часто и тревожно она дышала, но продолжал молчать и разглядывать её образ сквозь ажурный деревянный узор. И только насытившись сполна её прерывистым дыханием, проступившей на бледном лбу испариной, осунувшимся силуэтом и раболепным, затравленным взглядом, которым она одарила его в попытке справиться с давлением, он соизволил всё же пристыдить леди Найт, словно маленькую, несмышленую, но повинную в самых жутких грехах девчонку.
— Говорить с Богом — значит нести ему свою мысль и просить о понимании и прощении за собственные слабости. Быть у Бога в услужении — значит быть тем, чей диалог звучит громче и правдивее, значит — быть проводником его мудрости. Настолько, насколько человеческий разум способен постичь хоть крупицу Его истины. И есть истина непреложная, леди Найт, о том, что любая жизнь — священна, — отец Бенедикт сделал короткую паузу и елейно улыбнулся, тихо добавляя, — Пока не доказано обратное.
Её взгляд дрожал и мутнел, пытаясь уловить движения его губ, складывавшихся в жесткие линии, изрекая свои слова. Стены собора и исповедальни сужались и хотели раздавить её тело, пока полумрак плясал живой тенью на его жестком, недобро улыбающемся лице.
— Простите…
Тихий шёпот ведьмы затерялся в шуршании складок его одежды. Бенедикт устремил взгляд вверх, позволяя ей видеть лишь его четко очерченный профиль, терявшийся в темноте неуютной каморки. Он словно получил то, чего хотел и тут же потерял интерес.
— Боюсь, леди Найт, — холодный, отстраненный голос звенел в ушах, — Вы переступили черту…
Святой отец вновь выдержал хоть и короткую, но достаточную тишину для того, чтобы сердце начало разрывать ребра своим безудержным шагом. Он тяжело выдохнул и вдруг тепло посмотрел на её призрачный силуэт, делая речь мягче.
— Я боюсь за вас. Истинно опасаюсь, что за этой чертой вы найдете свою безвременную кончину и мир потеряет столь юный, подающий надежды бриллиант…
Колени Амелии гудели от усталости, как и всё тело тянуло вниз, — упасть в объятия холодного каменного пола и забыться беспокойным сном, лишь бы оставить тревожное состояние где-то далеко позади. Но она только смотрела на него, как зачарованная, слушала эти опасения и различала блеск безукоризненной синевы под жесткой линией нахмуренных бровей. И этот обманчиво потеплевший взгляд сквозил самым прозрачным льдом, замечать который не было ни крупицы сил.
— Я понимаю, вам одиноко и больно. Правда, понимаю. Оттого и опасаюсь. Мне бы хотелось помочь вам, Амелия.
Пересохшие губы приоткрылись, словно готовые впитать в себя столь желанную, целительную свежесть, испить даже яд, но лишь бы хоть что-то иное, кроме пустоты.
— Помочь? Как?
Отец Бенедикт улыбнулся сильнее, видя свет несмело зажегшейся надежды в ожившей мраморной статуе.
— Если позволите, я постараюсь провести вас к свету. Только доверьтесь мне, леди Найт. Вы готовы к этому? Хотите этого?
Странно подчеркнутая последняя фраза вызвала трепет в теле. Амелия часто заморгала, анализируя сказанное, в действительности же мысленно согласившаяся сразу и на всё, что он готов был ей предложить, лишь бы не видеть ненавистных снов и не чувствовать всепоглощающее одиночество и бездну в груди. Лишь бы слышать успокаивающую речь, которая баюкала её точно в колыбели.
— Я…
— Подумайте. И, если готовы, то приходите завтра, Амелия.
Ведьма покидала собор на таких же тяжелых и ватных ногах, как и когда пришла сюда. Но сейчас это чувство было связано не с братом, а с волнением перед новой встречей…