IV. Чревоугодник. Страх Цербера
«Когда же солнце трижды лик свой явит,
Они падут, а тем поможет встать
Рука того, кто в наши дни лукавит.»
Данте Алигьери, Божественная комедия: песнь шестая
Амелия разглядывала лицо Оливера Блэквелла, сидя напротив него в дилижансе, изучала правильные черты, идеальное сечение и словно кем-то выверенные линии… Она находила его красивым. Безусловно. И даже то ожесточение, которое появилось в этих линиях из-за специфики работы, не делало его монстром, лишь придавало строгости. Но даже так это лицо было мягче, а взгляд теплее, чем у одного известного ей святого отца. Оливер смотрел на неё в ответ. Губы чуть дернулись в улыбке, несмело и скованно.
Капли дождя падали на впалые щёки Амелии с вымокших волос и если бы не его теплый плащ, её бы точно трясло от холода. Она сжимала этот плащ до боли в пальцах и всё смотрела-смотрела-смотрела, растворяясь в моменте. И с каждой секундой красивое лицо инквизитора становилось всё более искаженным. Что-то неуловимое проскальзывало и деформировало золото его идеальных пропорций в нечто животное. Зрачки стали совсем черными и пугающими, взгляд перестал быть мягким и только колол, колол, мучал и убивал. Инквизитор схватил её за руку, оставляя вмятины от пальцев на ладони и лаящим голосом начал повторять без остановки:
— Мой плащ станет твоим саваном. Мой плащ станет твоим саваном.
— Мой плащ — твой саван.
— Саван! Саван! Саван!
Амелия кричала, а Оливер смеялся, смеялся и смеялся, обнажая клыки в кровавой пасти на искаженном почти что волчьем лице. Хрипел словами и шептал их без остановки, всё сильнее впиваясь в её ладонь.
— Мой плащ — твой саван!
Громкий истеричный вдох разбил ночь в комнате, когда Амелия резко открыла глаза, сжимая подушку до боли в суставах и пытаясь отдышаться. Сорочка пропиталась потом и прилипла к телу вместе с простыней. Звезды мистической дорожкой простирались за окном и она пыталась сфокусироваться на них, чтобы унять дрожь от очередного кошмара. Уродливое, нечеловеческое лицо Оливера стояло перед глазами, а его слова продолжали звучать в голове. Ведьма всё смотрела в окно, чувствуя, как прохладой скатилась слеза по горячей коже, пытавшейся уничтожить все следы её пугливого существования. Амелия яростно смазала непрошеную гостью трясущейся ладонью, что всё ещё болела. Одинокая звезда, обернувшись кометой, прокатилась по черноте неба и единственной возникшей мыслью в разуме была идея о том, что звезды, кажется, точно также падают в пучину бездны и в одиночестве умирают в кромешной пустоте.
— Оставь меня, Оливер, — Амелия шмыгнула носом и смахнула второе напоминание о чувствах со щеки, — Молю тебя, оставь…
***
Дверь тихо приоткрылась, впуская ведьму внутрь неказистого домика на заднем дворе собора. Он уже ждал. И нетерпение читалось в том, как методично он расставлял книги на тяжелой полке массивного шкафа. Бенедикт не обернулся на звук, лишь уголок губ дрогнул всего на четверть дюйма вверх, а пальцы на секунду замерли на корешке одной из книг. Амелия вобрала в грудь побольше воздуха, машинально расправила складки платья и сделала нерешительный шаг вперед.
— Нечестивым даруй по деяниям их, увещевая, коли возможно, напоминай о страданиях за грехи их отцов и матерей…
Голос святого отца легкой музыкой расстилался по комнате, приковывая всё внимание к себе. Ведьма несмело подняла взгляд, наблюдая за его действиями. Бенедикт неторопливо обернулся, продолжая:
— Говорят, ваш отец скоропостижно оставил этот мир.
Рябь боли прошлась по лицу Амелии, что не осталось им незамеченным. Он завел одну руку за спину, а другую протянул к ней и она ухватилась за этот жест, как за соломинку, и спешно подошла. Её жертвенный взгляд, полный боли и сожаления, разбивал дистанцию. Святой отец вглядывался в полупрозрачный мрамор лица, замечая более глубокие тени под глазами с привычно покрасневшими и чуть припухшими веками. Ведьма стыдливо отвела взгляд, когда ненавистная слеза полоснула щеку. Словно любящим жестом он привлек её к себе, заключая в лишенные страсти объятия и она не сдержалась, прижалась сильнее, положив ладони на его грудь, сжимая идеально выглаженную одежду. Отец Бенедикт приподнял подбородок, смотря в просветы окна и поглаживая её по голове, всё ещё держа вторую руку за спиной. Не давая ей большего, сохраняя расстояние, которое он умело сокращал, продолжая оставаться нерушимой стеной.
— Я узнала об этом лишь спустя два дня после его похорон… Он… Он… — Амелия заставила себя перестать вдыхать запах масла с его одежды и оторваться от близости, устремляя свой взгляд к беспристрастной синеве, — За что же он так ненавидел меня?