Бенедикт оторвался от созерцания витража и обратил всё внимание на безжизненного призрака в своих руках. Словно агнец, она была готова к любой участи, любой судьбе и ждала, что он заполнит эту бесконечную пустоту всем собой или хоть чем-то, неважно, пусть даже верой в Добродетельного. И святой отец не сдержался. Дал себе позволение разжать кулак за спиной и мягко коснуться холодной щеки, стирая след от печали и наблюдая, как она прикрыла глаза, получая столь необходимое участие.
— Родители всегда ненавидят в детях лишь то, что напоминает им о собственной боли, — Бенедикт скользнул пальцами по её прикрытым векам, словно забирая непролитую горечь, — Вины твоей в этом нет.
— Я не виновата в нелюбви отца ко мне, не виновата в смерти брата, — ведьма шептала, выдавливая слова, которые так не хотели облачаться в звук, — Но чувствую себя так, словно своими руками убила их обоих. И кто умрет следующим рядом со мной? Вы? Оставите меня в этой бесконечной тьме, забрав с собой всё?
Бенедикт сухо улыбнулся, отстраняясь, будто нарочно отбирая тепло, которое только что даровал. Наблюдая, как она содрогнулась от возникшей пустоты, стеклянной фигуркой пропуская свет словно сквозь себя.
— Подобной власти вы надо мной не имеете, Амелия. Можете не беспокоиться за мою жизнь.
Она чуть улыбнулась, думая о том, что никакой власти над ним не имела и иметь не могла, что это скорее она добровольно отдавала себя в его власть, лишь бы ощутить то странное успокоение, которое он привносил на крохотные минуты в её жизнь. И он это знал, она была безоговорочно уверена в этом предположении.
— Посмотрите на эту безусловно болезненную ситуацию иначе. Скорбите. Но не погибайте вместе с ними. Теперь вы свободны от оков своей семьи, мисс Найт, и вольны распоряжаться своей жизнью так, как угодно лишь вам. Так чего вы хотите, Амелия? Чего желаете?
Ведьма на секунду представила объятия, что только что случились в этой келье, вспомнила об ощущении тепла и близости, защищенности, — чувства, которые она будто навек утратила.
— Хочу не чувствовать это разъедающее одиночество.
— Если в душе живет вера, человек никогда не остается один.
Святой отец направился к креслам, аккуратно увлекая её за собой и предлагая присесть.
— Мне чужда ваша вера, но не чужды вы… — ведьма произнесла робко, опасаясь последствий этих слов, — И я пытаюсь понять то, во что вы верите… Хочу понять… Желаю…
Бенедикт отошел на несколько минут, оставляя её сожалеть о сказанном, тревожиться о том, что произнесла лишнего и теперь потеряет его покровительство. И что ей делать, если это произойдет? Где искать утешения для своей неприкаянной души? Тревога унялась, когда она увидела, как святой отец неспешно прошел к креслам и поставил на небольшой столик перед ней тарелку с насыщенной, налитой вишней, а затем поставил рядом кубок с вином и положил небольшой сверток.
— Желания… — он откинулся в своем кресле, сохраняя всю строгость образа, — Всеми людьми движут желания. Но верно ли это?
— Думаю, да…
Бенедикт постучал пальцами по подлокотнику, вынуждая наблюдать за этим действием, поглощать каждую секунду.
— Ваш отец желал не видеть вас на собственных похоронах. Верным ли было это желание, Амелия?
Слова застряли в горле, не сумев воплотиться в реальность. Она заметно погрустнела и отрицательно покачала головой. Бенедикт тихо усмехнулся и едва касаясь поддел её подбородок, незаметным движением заставляя выпрямиться.
— Но для него это желание было верным. А для вас было верным — желать себе смерти после потери брата. Для меня же это было недопустимым. И кто же из всех нас прав, мисс Найт?
Он всё ещё держал её лицо, разглядывая просвечивающую кожу и усталые глаза. Поняв, что продолжать и дальше касаться её было уже лишним, он провел пальцем по её шее едва дотрагиваясь, следя колким взглядом, и убрал руку, словно и не было ничего. Амелия замерла, забыв и о вопросе и о том ответе, который хотела бы озвучить. Бенедикт прохладно улыбнулся.
— Так чьи желания важнее?
Ведьма растерялась окончательно и ничего не смогла сказать, кроме как:
— Я не знаю. Но хочу узнать о том, как считаете вы…
Святой отец словно нарочно улыбнулся ещё сильнее и отвернулся, лишая её своего внимания, уделяя всё его свету из небольшого окна. Будто бы там было куда больше интереса, чем в ней. Он молчал, созерцая, но скорее испытывая её выдержку, разбивая момент в прах. Амелия чувствовала себя неуютно. Лишней. Выброшенной за ненадобностью. Точно, как в детстве. Хотелось, чтобы собственное бледное лицо въелось в его память и не давало спать также, как ей каждую ночь мешал спать образ Оливера Блэквелла. Она почти незаметно поднесла подрагивающие пальцы к руке святого отца, не решаясь коснуться, но жаждая этого. Было бы наивно и глупо полагать, что он не заметил и не ощутил этого порыва. Его острый взгляд рассек воздух за долю секунды до касания, задерживаясь на её явно холодных пальцах, парализуя это возникшее стремление.