— Действительно ли, Амелия… — святой отец говорил дробно и размеренно, слишком резко возвращая ей своё внимание, — Вы хотите знать, как считаю я?
Она замерла, не рискуя ни коснуться, ни убрать руку, пока его взгляд терпким ядом расползался все дальше по телу. И, когда эта жестокая отрава достигла её глаз, проницательно вторгаясь и завладевая всем вниманием, словно было куда ещё больше, ей хватило духу лишь несмело кивнуть. Не отрываясь от её потерянного лица, святой отец обхватил тонкое запястье и убрал её руку от себя.
— Желания, Амелия, — Бенедикт поднял пальцами спелую вишню с блюда и повертел перед глазами, недолго размышляя, — Порождают грех. А грех порождает ещё больше желаний…
Ведьма переводила взгляд с его глаз на вишню и обратно, наблюдая, как пальцы вдруг впились в бордовое тело, пуская сок течь по рукам точно кровь, пачкая перстень-печатку и белые манжеты. Это простое действие пугало до побледневших губ и вместе с тем завораживало. То, как капли этого сока стекали и пачкали его идеальную одежду — гипнотизировало. Как и то, что он равнодушно позволял этому происходить, словно не было в этом ничего постыдного.
— Ешь, — Бенедикт протянул ей вишню, смотря жестко и неотрывно.
— Я не хо…
Амелия замолчала на полуслове, стушевавшись от непреклонности. Она видела, как уголок его тонких губ дернулся вниз, уловила паучий взгляд, что заставлял цепенеть тело, запуская отраву молчаливого приказа. Захотелось встать и уйти, стало вдруг так неуютно и страшно, тело пробрало переживанием и опасением. И одновременно она жаждала задержаться здесь, чтобы ощутить ещё это потерянное чувство — что она вновь жива и даже хочет жить. После смерти Эдди этого не хватало настолько, что Амелия была готова склонять голову перед живой угрозой, что под видом святого являла миру своё истинное лицо наедине с ней. Она смотрела в эту обманчивую синеву, горевшую холодным огнём, чувствуя, как одним лишь этим он подчинял её волю себе.
Бенедикт усмехнулся, видя в её жестах то, как с каждой новой встречей в выдержке мисс Найт происходил надлом — трещина за трещиной. Он умел выжидать, хотя терпение и не было его сильной стороной. И он смиренно ждал, мысленно прописывая наперед расчет точных действий. Ждал, когда раболепие в ней пересилит Хаос. Когда она начнёт молиться, но не своим богам, а ему. Тогда он надломит её окончательно. До хруста в костях и до навеки потухшего взгляда. И будет смаковать это подчинение на грани смерти и остатков бессмысленной жизни.
— Ешь.
Приказ звучал эхом мягкого металла в ушах и Амелия приоткрыла губы, поддаваясь. Бенедикт улыбнулся, смотря внимательно на то, как она забирала вишню из его рук, но не отдавая сразу, заставив ведьму поднять ресницы и подарить ему молящий взгляд. Он удовлетворенно хмыкнул и разомкнул пальцы, проведя по её губам, пачкая их соком-кровью.
— Желания, Амелия, — святой отец, обтер руку о маленькое белое полотенце, убивая его белизну нещадно и методично, — Как огонь…
Она прожевала мякоть вишни и Бенедикт протянул ей полотенце в ладони, взглядом указывая на него и наблюдая, как она опустила голову, аккуратно погружая косточку на некогда идеально белую ткань, что прямо сейчас её разум невольно сравнивал с брачными простынями — слишком интимным было то, что здесь происходило.
— Они дают силы и поддерживают стремление жить, — святой отец отложил полотенце и поднял перед ней кубок, наполненный багряным кагором, — Но также могут и отнять эту жизнь.
Амелия почти не дышала, слушая его и наблюдая, не в силах ни ответить, ни уйти. Жестким до абсолюта взглядом он указал ей на кубок и ведьма прикоснулась губами к теплому металлу, чувствуя терпкость вина, которым он поил её. Вновь наблюдая за этой покорностью и усмехаясь над тем, как прямо сейчас она нарушала порядок и правила причастия, потакая его воле и его желаниям.
— И потому лишь вера способна стать преградой между огнём греха и человеком. Лишь вера способна защитить от необдуманных поступков, — мягкость обманчивой змеей заползла на его светлое лицо, — Открой рот.