– Помоги ему лечь у тебя в комнате, – приказным тоном проговорила Ридда. – Видишь, совсем плох парень. Но мы же не звери. Не бросим человека в беде?
– Конечно, не бросим. Тем более – его, – пробурчал Джон, хватая Саванта за руку и ведя в комнату, словно слепого котенка. Леонард чувствовал себя странно. Он словно попал в состояние, когда осознание происходящего приходил лишь через несколько минут после того, как это случилось.
В комнате Джона все также серо, как и в прошлый раз, но сейчас Леонард не обратил внимание. Мальчик буквально толкнул Саванта на кровать, и тот сел, чувствуя немного облегчения. Все же на ногах оставаться было тяжело.
Через некоторое время в комнату вошла Ридда, неся в руках чашку с чем-то дымящимся и пахнущим травами. Она деловито отодвинула Джона в сторонку и присела рядом с Леонардом, суя в руки кружку.
– На, вот, тебе станет легче, ну же! – в ворчливом голосе женщины проскользнули нотки беспокойства. И Савант выполнил то, что она от него требовала. Питье действительно оказало на него благоприятное влияние. В груди появилось тепло, а боль в голове медленно начала затихать, отголосками обрушиваясь на измученный разум. Ридда, словно поняв, что Леонарду становится легче, устало вздохнула и подтолкнула его на подушки. – Ложись! Ну же!
Приняв лежащее положение, Савант немедленно почувствовал, как глаза слипаются, а остатки связи с реальностью теряются. Тем не менее ему не было так невыносимо и плохо, как до этого. Ридда успокаивающе поглаживала его по плечу. И в болезненном сознании Леонарда вспыхнуло воспоминание о том, как точно также его успокаивала мать. – Спи, Леонард. Засыпай. Завтра будет лучше.
Он хотел сказать, что ему нельзя спать. Что его ждет Темпл, что он обещал прийти и поговорить. Что если он не явится, то все усложнится, не успев толком начаться. А Леонарду этого не хотелось.
И то, что ему нужно в полицейский участок, чтобы узнать о результатах исследований Джорджа Томпсона. Но буквы не складывались в слова, а те – в предложения. Савант так и не произнес ни звука. Последним, что он видел, оказалось обеспокоенное лицо Ридды и пронзительный взгляд ее синих глаз, которые в серой обстановке комнаты казались почти черными.
Глава 8
Савант чувствовал себя странно. Он словно находился в невесомости, темноте, полном мраке. Иногда то тут, то там возникали образы прошлого и настоящего. Моменты тоски и горести или, наоборот, счастья и радости, заставляли сердце биться быстрее. Ему казалось, что грудную клетку разрывает на части, но на самом деле ничего такого, конечно, не происходило. Все это всего лишь игра воображения Саванта.
Время тянулось, но Леонард не осознавал этого. Он понял, что что-то изменилось, когда разрывающее ощущение в груди прекратилось.
В разуме вспыхнула старая колыбельная, которую когда-то пела мать Леонарда:
«Мой маленький друг, расслабься, успокойся и отдохни.
Неважно, что там, снаружи, чьё-то лицо вырисовывается за окном.
Когда могущественные горы наполнят твою грудь обжигающим желанием.
Я буду играть на скрипке и успокою твой разум.
Мой маленький друг, расслабься, успокойся и отдохни.
Неважно, что там, снаружи, чьё-то лицо вырисовывается за окном.
Когда жестокие штормы бушуют, и чёрная буря начинается.
Я зажгу пять свечей, и отгоню тени сумеречной зимы»
Эта песня стала саундтреком к необъяснимому состоянию Саванта. В голове раздавался приятный и родной голос матери. И от этого Леонард сильнее ощущал ее незримое присутствие.
Голова не болела, вообще ничего не болело. Леонард ощущал безмятежность и покой, от которого приятно теплело в груди. С каждым повторением давно заученных наизусть слов колыбельной, Савант чувствовал себя все лучше. В одно мгновение все изменилось – тьма вокруг начала рассеиваться, мелькали вспышки неяркого света. Мимо проносились милые сердцу или задевшие за живое слова, чувства, люди, места. Там были все близкие и родные.
Колыбельная зазвучала пронзительнее и отчаяннее, когда вспышки света начали превращаться в образы. От первого и самого главного видения сердце Саванта готово было выпрыгнуть из груди.
Это она. Его мама.