«У меня нет причины так поступать, хозяйка».
Ночью Даумант проснулся от всхлипов Байбы.
- Ну, не плачь, прости меня, - начал он утешать жену.
- Ты меня больше не любишь.
- С чего ты это взяла?
- Если любишь, то доверяешь этому человеку. Но ты мне не веришь. Я совершенно равнодушна к Тагилу.
– Я так боюсь тебя потерять.
– Вот дурачок, – Байба повернулась к мужу. – Я ведь люблю тебя.
Даумант поцеловал жену в щеки и глаза, которые были солеными от слез:
– Обещай, нет, поклянись, если ты когда-нибудь влюбишься в другого, ты не станешь меня обманывать, но скажешь честно, хорошо?
– Этого никогда не случится, – заверила его Байба. – Никогда в жизни!
Мир был заключен.
Байба и Даумант были очень разными по характеру. Байба стеснялась незнакомый людей, была тихой, терпеливой, сострадательной, всегда старалась помочь, проявить милосердие, простить. Иногда коллеги использовали это в корыстных целях. Но если у неё что-то было на уме, если она что-то задумала, она старалась осуществить это с большим упорством, не принимая во внимание даже запреты мужа.
Даумант же, напротив, был непостоянным, легкомысленным и вспыльчивым. Видя несправедливость, он вспыхивал, как сухой стог, злился и говорил гадости, о которых потом сожалел. Байба, возвращаясь домой с работы, хотела побыть вдвоем в атмосфере любви и ласки. Даумант приносил с собой все проблемы и счастливые моменты своего цеха. Муж умел рассказывать и изображать. Иногда Байбе выходило посмеяться, иногда поволноваться вместе с Даумантом. Заочно она познакомилась почти со всеми молодыми людьми цеха.
- С Леоном покончено. Он не ходит в школу, не появлялся на работе вот уже целую неделю, - сказал Даумант Байбе однажды вечером.
- Может, он болен, - обеспокоенно сказала Байба.
- Он пьёт. Мы в комсомольском бюро решили, что он должен уйти по собственному желанию. Как долго можно нянчиться с таким человеком? Нужно только получить согласие Миезе, но это пустяки. Она терпеть не может пьяниц.
Байба широко раскрыла глаза, глядя на мужа.
- Что ты так уставилась на меня? Все верно, он портит жизнь и всем остальным работникам своим поведением.
- Леон ведь твой друг. Вы оба учились на одном курсе…
- Что он мне за друг? Алкаш…
- Как тебе не стыдно бросать товарища в беде? Кто-нибудь ходил к нему домой и спрашивал, почему он пьёт? Может, он пьет с горя?
- Какое у него может быть горе? Его старик наливается и тащит за собой Леона.
– Вставай! Пошли.
– Куда?
– Конечно, к Леону.
Даумант неохотно встал с кровати и подошел к окну. Крупные капли дождя барабанили по стеклу. Ветер тряс ветви яблонь.
– Наивная ты, наверно, думаешь, что ты скажешь: «Леонид, пить вредно, это плохо для здоровья и плохо для семьи», и он тут же ударит себя в грудь и поклянется: «Больше никогда…» Смешно прямо. Сколько бы мы ни умоляли, ни угрожали, ни отбирали премии, ничего не помогает.
Байба поджала губы и потянулась за пальто. Даумант не переставал бормотать:
- Идет дождь. Уже поздно. Может, перенесем на завтрашний вечер?
- Ты же не сахарный, не растаешь. И девять вечера это совсем не поздно.
Укрывшись под зонтиком Байбы, они вдвоем побежали по грязным улочкам окраины. Идти было недалеко. Садовая калитка, державшаяся на одной петле, жалобно скрипела на ветру. Кухонное окно было закрыто старым одеялом, остальные были темными. На стук никто не отвечал. Даумант дернул за ручку. Дверь открылась. Жена Леона, с которой он даже не потрудился зарегистрировать брак, купала своего первенца на кухне.
- О, это вы, - сказала она, повернув голову. - Закройте дверь поскорее, чтобы малыш не простудился!
Кухня была завалена свежевыстиранными пеленками, детской одеждой, простынками.
- Где же Леон? - спросила Байба.
- Он спит, пьяный в стельку.
- Мы его поднимем. Нам нужно поговорить.
- Сегодня это ничего не даст, может быть, завтра… Сердце-то у него доброе, руки умелые. Сколько раз он клялся, что больше никогда не будет пить, но как только отец приносит бутылку, всё по новой. У меня больше нет сил. Если бы у меня было где жить, я бы взяла малыша и ушла, не оглядываясь, - говорила Илона, а слёзы капали в ванну. Байба грела одеяльце у плиты. Даумант передал ей малыша.
- Позволь мне, я его одену, - попросила Байба. Выпив свою бутылочку молока, малыш сладко уснул.
– Мне даже нечем вас угостить. Леон всю неделю пил не просыхая, выжрал бочку огурцов, растратил все деньги подчистую. Я заняла у соседки денег, чтобы купить молока для малыша. – Накопившаяся горечь Илоны выплеснулась наружу. – Что я видела в своей жизни? Только бесконечный труд. Дома, в колхозе, восемь братьев и сестер, один другого младше. Я самая старшая. Отец алкаш. Мать в лепешку расшибалась, вставала до пяти, бежала в колхоз доить коров, потом возвращалась кормить детей и ухаживать за своим скотом, потом снова в колхоз. Мы, старшие дети, как домой из школы, так сразу приступали к работе, один носит дрова, другой готовит еду, убирает комнаты, кормит скот. По вечерам, когда глаза слипались от усталости, мы делали школьные задания. Иногда такая злость брала – чем мы хуже городских детей? У них асфальтированные улицы, кинотеатры, театры, всякие кружки, а у нас ничего нет. Каждый день нам приходилось идти пять километров в школу, несмотря на погоду: дождь или снег, грязь или мороз. Я шла впереди, а малыши шли гуськом следом с сонными глазами. Я не смогла это выдержать. Разругалась с матерью, бросила школу и сбежала в Ригу. Одна девочка из наших, местных, пустила меня к себе в комнату. Так я и познакомилась с Леоном. Мы сошлись. Первые несколько месяцев он был совершенно нормальным. Мы обустраивали дом, ухаживали за огородом, сажали картошку, капусту и огурцы. Мы жили дружно. Даже отец взял себя в руки, стал меньше пить. Два алкаша на шее, маленький ребенок на руках, что же мне делать? - в подавленном голосе Илоны звучало отчаяние. - Я была бы рада пойти на работу, хотя даже уборщицей, но куда мне деть Инта? Повесить еще одного человека на попечение матери? Совесть не позволяет,