Мия шла, почти не чувствуя ног. Автоматизм выживания. Правая рука онемела от тяжести угла ящика с хрупкой электроникой, который она несла вместе с Доком. Старик, державший передний край, кряхтел, его дыхание свистело в пересохшем горле. В ушах стоял неразборчивый гул – смесь всех звуков этого бегства. Но сквозь него пробивались слова, брошенные как приказ, как последняя соломинка: «Не отставай».
Его спина. Она мелькала впереди, в пятне света от мощного фонаря Рен. Он шел рядом с ней, чуть опережая группу, задавая темп. Его правая рука – живая, человеческая – то сжималась в бессильном кулаке, то нервно постукивала костяшками пальцев по бедру, по прикладу странного пистолета на поясе. Левую – ту, что была из черного, тускло блестевшего в отблесках света полимера – он держал согнутой в локте, прижатой к груди, словно оберегая от невидимых ударов или просто от взглядов. Мия ловила себя на том, что ее взгляд постоянно скользит к этой неестественной конечности, выискивая малейший намек на сбой, на тот «глюк», что чуть не свалил его в убежище. Воспоминание было острым, как нож: его спотыкание, мгновенная потеря равновесия, гримаса чистой боли и ярости, промелькнувшая на изможденном лице, прежде чем маска контроля снова застыла. Напоминание, – эхом звучали его слова у костра в подземелье «Круга». Чужое. Но неотъемлемая часть его теперь. Как этот всепроникающий страх – часть каждого из них, кто бежал в этой кромешной тьме.
— Дальше… шире… — донесся сдавленный, прерывистый голос одного из разведчиков «Круга», посланных вперед. Голос шел из непроглядной черноты впереди. — Будто зал… или платформа большая…
Элиас поднял руку – живую. Резкий, отрывистый жест. Группа замерла как по команде. Даже стоны Корвина на мгновение стихли, подавленные внезапной тишиной. Осталось только вечное, давящее кап-кап-кап и собственное гулкое биение сердца в ушах.
— Рен, свет. Полный спектр, — приказал Элиас. Его голос, низкий и хриплый от усталости и напряжения, резал темноту, как лезвие.
Несколько мощных фонарей щелкнули почти одновременно. Широкие пучки холодного белого света ударили вперед, рассеивая мрак. Они стояли на краю гигантской подземной платформы. Когда-то здесь, должно быть, останавливались грузовые составы или пассажирские поезда. Высокие своды уходили вверх, теряясь в непроглядной вышине. Два ряда ржавых рельсов тянулись вдаль, скрываясь под толстым слоем грязи, щебня и какого-то белесого, пушистого грибка, похожего на плесень, но более плотного. По стенам, покрытым отслаивающейся штукатуркой и колотью, виднелись полустертые граффити «прежнего мира» – кричащие надписи, уродливые рожицы, следы давно забытой жизни. Рядом – стандартные предупреждающие знаки, потускневшие от времени. И среди всего этого – свежие, четкие символы. Перечеркнутые круги. Много. Нарисованные краской, выжженные, нацарапанные. И везде – стрелки. Упрямо, настойчиво указывающие вглубь платформы, к огромному, зияющему черным провалом арочному проему в противоположной стене.
— Вот и ориентиры, — пробормотал Барак, протискиваясь вперед к самому краю платформы. Он щурился, вглядываясь в темноту за аркой. — Значит, путь верный. К «Старому Сердцу».
— Или ловушка, — тут же буркнул Глеб, протискиваясь рядом. Он нервно постукивал ломиком по голенищу сапога. — Кто их знает, что эти ваши круги значат на самом деле? Может, это для «Молчаливых» метка? Чтоб не заблудились, пока нас, как крыс, в угол загоняют?
Рен резко обернулась. Ее серые глаза в резком свете фонаря сверкнули холодным, опасным огнем.
— Заткнись, парень. Или возьмешь фонарь и пойдешь первым проверить? – Ее голос был тихим, но каждое слово било, как молот.
— Может, и пойду! – огрызнулся Глеб, выпятив обожженную щеку. Его голос сорвался на визгливую ноту. – Зато без ваших наворотов и железок, которые глючат в самый неподходящий момент! Когда на тебя эти твари лезут!
Напряжение на платформе сгустилось мгновенно, стало осязаемым, как влажный холод. Все взгляды, как магнитом, притянуло к Элиасу. Он стоял неподвижно, спиной к группе, лицом к черной арке. Его кибернетическая рука висела вдоль тела, неестественно расслабленная, пальцы чуть подрагивали. Потом он медленно, очень медленно повернулся. Свет фонарей выхватил его лицо: бледное под слоем грязи и пота, исцарапанное, с лилово-черным, расползающимся синяком под левым глазом. Но больше всего пугали глаза. Серо-голубые льдины. Они уставились на Глеба с такой концентрацией холодной, безжалостной ярости, что парень невольно отступил на шаг, споткнувшись о рельс.
— Хочешь идти первым? – спросил Элиас. Тихим, ровным голосом, в котором не дрогнул ни один звук. Именно эта неестественная ровность была страшнее крика. – Пожалуйста. Проверишь путь. На мины. На засаду. На все, что там может быть спрятано в темноте. Дерзай. Докажи, что можешь быть полезнее, чем твой язык.
Он сделал короткий, отрывистый жест кибернетической рукой в сторону зловещего арочного проема. Пальцы сжались в кулак плавно, без видимого сбоя, но Мия, стоявшая неподалеку, заметила, как напряглись мышцы его шеи, как резко сжались челюсти. Боль? Сверхконтроль? Или этот чертов глюк снова дает о себе знать?
Глеб замер, сжимая ломик так, что пальцы побелели. Его лицо исказила смесь страха и злобы. Барак тяжело положил свою огромную ладонь ему на плечо, почти придавив к месту.
— Стоять, Глеб, – прорычал он глухо. – Не время и не место дурость мерить. Твоя горячность всех нас в могилу сведет. Элиас, – он повернулся к лидеру «Круга», его собственное лицо было озабоченным, но твердым, – игнорируй. Страх говорит, не разум. Куда дальше-то? И долго еще идти? Люди на пределе. Раненому хуже.
Элиас не сразу отвечал. Его ледяной взгляд все еще буравил Глеба, словно взвешивая его на предмет немедленного уничтожения. Потом медленно перевел на Барика, на сбившуюся в кучу, напуганную и измученную группу, на стонавшего Корвина на носилках.
— Сквозь арку, – произнес он наконец, голос потерял ледяную остроту, стал просто усталым. – Там служебный ход. Выходит к поверхности. Рядом с «Старым Сердцем». Идти… – он сделал паузу, переводя дух, – час. Может, два. Зависит от завалов. И от них. – Он кивнул в сторону арки, подразумевая невидимую угрозу. – Десять минут. Передышка. Раненым – помощь. Воды… по глотку. Тишина. Абсолютная.
Он резко отвернулся и отошел к ближайшей стене платформы, упершись здоровым плечом в холодный, шершавый, покрытый инеем бетон. Рен тут же была рядом, что-то быстро и тихо говоря, протягивая флягу. Он резко, почти грубо отмахнулся. Мия, ставя свой угол ящика на пол, видела, как он закрыл глаза, как его грудная клетка тяжело, прерывисто вздымалась. Глюк. Снова. И сильнее, чем в убежище. Она почувствовала странное сжатие в груди – не страх, не жалость, а что-то неуловимое, связанное с его уязвимостью, которую он так яростно прятал.