Мия не слышала их. Весь мир, полный огня и криков, внезапно сузился до одной-единственной точки. До бледного, покрытого ледяной испариной лица Элиаса, чья голова безвольно откинулась ей на колени. До его холодеющих пальцев — живых и полимерных, — слабо, почти рефлекторно сжимавших ее запястье. До его последнего, выдохнутого приказа, который прозвучал в ее голове громче любого взрыва: «Живи… Правду… знай…». Он не просто отдал ей свою правду в том сыром подвале — он передал ей эстафету, вложил в ее руки холодный, невыносимый вес своей борьбы, своей вины и своей отчаянной надежды. И теперь он умирал. Здесь. На грязном, усыпанном битым стеклом полу, в сердце завода, который стал их общей ловушкой и, возможно, могилой.
— Нет… — прошептала она, прижимая ладонь к его ране на боку, чувствуя, как липкая, горячая кровь просачивается сквозь ее пальцы, пачкая, клеймя. — Нет! Док! Он… его кровь…
— Шок! Он теряет слишком много! — крикнул Док, отчаянно копаясь в своем потрепанном рюкзаке, ища хоть что-то, способное сотворить невозможное чудо. — Его нужно вытаскивать! Немедленно! Если мы останемся здесь, мы все покойники!
«Молчаливые» двинулись вперед. Не бегом. Медленно, неумолимо, как надвигающаяся ледяная стена, шаг за шагом сокращая дистанцию. Их движения были выверенными, лишенными суеты, полными смертоносной эффективности. Первый из них вскинул винтовку.
— Уводите их! — проревел Барак, и этот рев был не человеческим голосом, а звуком раскалывающегося камня, первобытным кличем вожака. Он сделал шаг им навстречу. Он знал, что его старая винтовка бесполезна против их брони. Но у него было его тело. Его несокрушимая ярость. Его мачете. — Рен! Забирай всех! К лифту! Я их задержу!
— Мы не бросим тебя, Барак! — крикнула Рен, и в ее голосе впервые прозвучали слезы, смешанные с яростью.
— Это приказ! — Барак впервые за все время их знакомства повысил голос на нее, и в этом голосе была вся тяжесть лидера, принимающего последнее, неоспоримое решение. — Я — вожак этой стаи! И я решаю, кто и когда умрет! Уводи детей! Уводи Искру! — Его взгляд на одно лишь мгновение метнулся к Элиасу, потом на Мию. В этом взгляде была вся его жизнь: забота дикого зверя о своем потомстве, горечь потерь и тихое, суровое прощание. — Живите!
Он не ждал ответа. С ревом, от которого задрожали серверные стойки, он бросился вперед, в узкий проем, прямо на ряды черных фигур. Его мачете сверкнуло раз, другой, с оглушительным звоном ударяясь о композитную броню. Он не убивал. Он выигрывал секунды. Бесценные, кровавые секунды.
— Тащите его! — Мия, очнувшись от ледяного ступора, подхватила Элиаса под плечи. Его тело было тяжелым, безвольным, как мешок с костями. Антон, технарь «Круга», молча бросился помогать. Они потащили Элиаса по скользкому полу, мимо умирающих серверов, к темному проему в дальнем конце зала, который указал Док.
— Мама! Барак! — Лена разрыдалась, ее детский крик был тонким, отчаянным и абсолютно беспомощным в этом грохочущем аду.
Кира, с лицом, мокрым от беззвучных слез, схватила дочь за руку и потащила за собой, к спасению, которое ощущалось как самое страшное предательство в ее жизни. Рен, хромая и отстреливаясь короткими, злыми очередями, прикрывала их отход.
Последнее, что увидела Мия, обернувшись, был могучий силуэт Барака, исчезающий под навалом черных фигур. Ни крика, ни стона. Просто тишина. Тишина, которая была громче и страшнее любого взрыва. Тишина, которая навсегда останется в ее ушах.
Они влетели в узкий коридор, ведущий к техническому лифту. Док уже был там, пытаясь сорвать заклинившую панель управления.
— Энергии нет! Совсем! — кричал он, его голос срывался от отчаяния и бессилия. — Ручной привод! Здесь должен быть ручной привод!
Лифт представлял собой ржавую, уродливую клеть, висящую в черной, бездонной шахте, от которой несло холодом, пустотой и запахом вечности. Рядом с ним, на стене, виднелся огромный, покрытый слоем окаменевшей грязи рычаг.
— Все вместе! Навались! — скомандовала Рен, ее лицо было белым от боли и ярости.
Они ухватились за холодный, шершавый металл. Рен, Антон, Кира, даже Мия одной рукой, другой отчаянно поддерживая голову Элиаса. Рванули. Скрип ржавчины, стон протестующего металла, и рычаг поддался, сдвинувшись на один-единственный, мучительный сантиметр. Еще рывок. Еще. Клеть лифта дрогнула и медленно, со скрежетом, от которого сводило зубы, поползла вниз, в спасительную и одновременно пугающую темноту. Вниз, в самые недра завода, в преисподнюю, пахнущую серой, паром и окончательной потерей.