— Тогда это сделаю я, — сказала она тихо, но так, что услышал каждый. — Дай мне нож. Док, найди самый чистый мох, какой сможешь. Сделай из него подушку. После прижигания нужно будет чем-то закрыть рану. Говорят, в пещерах растет мох, который останавливает кровь. Проверь. Антон, Корвин — держите его за плечи и ноги. Не давайте дергаться. Даже без сознания, тело будет биться.
Она действовала, не давая никому опомниться, не давая страху парализовать их. Она была двигателем, запущенным отчаянием. Она взяла у Рен тяжелый боевой нож. Нашла самую мощную струю пара, вырывающуюся из трещины в скале. Воздух здесь был обжигающим. Она подставила лезвие под струю. Металл мгновенно покрылся каплями влаги, которые тут же испарились с шипением.
Пока нож грелся, она вернулась к Элиасу. Осторожно, стараясь не причинять лишней боли, они с Антоном сняли с него верхнюю одежду. Обнажили рану. Она была страшной. Рваные края, потемневшая, воспаленная кожа вокруг. И кровь, сочащаяся медленно, но постоянно.
— Готова? — спросил Док, протягивая ей плотный комок зеленоватого, влажного мха.
Мия кивнула. Она взяла нож. Рукоять была горячей, но лезвие… оно раскалилось до тускло-вишневого цвета, подрагивая в мареве пара. Она подошла к Элиасу. Наклонилась. Запахло паленым от близости раскаленного металла к коже. Она видела, как подрагивают его ресницы, как напряглись мышцы на его челюсти даже во сне.
«Прости», — прошептала она беззвучно.
Она зажмурилась на секунду. Перед глазами встало лицо Барака. «Иногда, чтобы спасти стаю, вожаку приходится отгрызть лапу, попавшую в капкан. Боль адская. Но это цена жизни». Эти слова он сказал ей давно, когда они нашли полуживого волка в лесу. Тогда она не поняла их до конца. Теперь — поняла.
Она открыла глаза. В них больше не было страха. Только ледяная пустота хирурга на поле боя.
Сначала — промывание. Док, зачерпнув кружкой обжигающую воду из источника, осторожно полил на рану. Элиас дико застонал сквозь стиснутые зубы, его тело выгнулось дугой. Антон и Корвин из последних сил удерживали его. Мия видела, как из раны вместе с грязью вымывается что-то темное — мелкий осколок камня.
— Теперь! — крикнул Док. — Пока чисто!
Мия сделала глубокий вдох и прижала раскаленное лезвие к кровоточащим краям раны.
Раздался омерзительный, шипящий звук. Запахло горелой плотью. Элиас закричал. Это был нечеловеческий крик — хриплый, протяжный, полный такой агонии, что у Мии заложило уши. Его тело забилось в страшных конвульсиях, пытаясь сбросить с себя эту огненную пытку. Антон и Корвин, бледные, с выступившим на лбах потом, вцепились в него мертвой хваткой.
Мия держала. Она считала секунды, которые казались вечностью. Одна. Две. Три. Кровь на краях раны свернулась, зашипев, превращаясь в черную корку. Она отняла нож. Лезвие дымилось.
— Мох! — скомандовала она, ее голос дрожал.
Док быстро приложил к обожженной ране подушку из мха. Элиас обмяк, его крик перешел в тихое, жалобное поскуливание. Он снова потерял сознание.
Мия отшатнулась, уронив нож. Он звякнул о камни. Ее руки тряслись так, что она не могла сжать их в кулаки. Ее всю колотило. Она отошла к стене и ее стошнило. Горькая, кислая желчь. Реакция на то, что она только что сделала. Она причинила человеку такую боль, какую не причиняла даже Стая. Она пытала его. Чтобы спасти.
Когда приступ прошел, она вытерла рот тыльной стороной ладони. Подошла к луже с чистой водой, омыла лицо и руки. Холодная вода приводила в чувство. Она снова опустилась на колени рядом с Элиасом. Его дыхание было ровнее. Жар, казалось, немного спал, или это ей хотелось так думать. Кровотечение остановилось.
Она осторожно коснулась его кибернетической руки, лежавшей рядом с телом. Холодный, гладкий, чужой полимер. Идеальное творение Системы. Идеальное оружие. Идеальная клетка. Она провела пальцами по сложным сочленениям, по линиям, имитирующим сухожилия. Что он чувствует? Ощущает ли он ее прикосновение через сенсоры? Или эта часть его тела навсегда останется мертвой, немой? В этом контрасте — горящая, страдающая плоть и холодная, безупречная машина — была вся суть его трагедии. И, возможно, вся суть их войны.
Она сидела так, не двигаясь, несколько часов, пока остальные спали тревожным, урывочным сном. Она меняла ему повязки из мха, смачивала его пересохшие губы, обтирала лоб прохладной водой. Она охраняла его сон, его жизнь. И в этой тишине, нарушаемой лишь шипением пара и капелью, она оплакивала Барака. Слезы текли беззвучно, смешиваясь с потом и грязью на ее щеках. Она вспоминала его грубые, но заботливые руки, его ворчание, его уроки. Как он учил ее ставить силки, читать следы, отличать съедобные коренья от ядовитых. Как он закрыл ее своим телом во время обрушения. Как он отдал ей последний кусок хлеба. Он был ее стаей. Ее якорем. Теперь якорь был сорван, и ее уносило в открытое, неизвестное море. И единственным маяком в этом море был слабый, мерцающий огонек жизни этого сломленного человека из другого мира.