— Делай, — сказала Мия Доку, ее голос был хриплым. — Спасай его.
Док не нуждался в приказах. Он уже действовал с лихорадочной, отточенной точностью. Разводил порошок антибиотика в физрастворе, набирал в шприц, обрабатывал кожу Элиаса спиртовой салфеткой. Мия отвернулась в момент укола. Она могла прижечь его рану раскаленным ножом, но вид тонкой иглы, входящей в его вену, почему-то вызывал у нее тошноту. Это было слишком интимно. Слишком… по-человечески.
Они ждали. Время в пещере текло иначе. Оно было вязким, тягучим, измерялось не минутами, а ударами сердца, вздохами, шипением пара. Они съели по половине брикета пищевого концентрата. Вкус у него был, как у спрессованных опилок с привкусом химии, но он давал силы. Они пили чистую, прохладную воду из лужицы. И все это время их взгляды были прикованы к Элиасу.
Прошел час. Другой. Его жар не спадал. Он все так же метался в бреду, его губы шептали обрывки фраз, имена, которых они не знали, приказы, отданные в другой, давно мертвой для него жизни.
— Почему не действует? — не выдержала Рен, ее голос был напряжен, как струна.
— Антибиотику нужно время, чтобы начать борьбу, — терпеливо объяснял Док, не отходя от Элиаса. — Инфекция слишком сильна. Его организм истощен. Сейчас идет битва. Внутри него. Мы сделали все, что могли. Теперь… все зависит от него самого. От его воли к жизни.
«Воля к жизни». Мия смотрела на его лицо, искаженное страданием. Была ли у него эта воля? У человека, который узнал, что вся его жизнь, его служба, его жертвы — все было построено на чудовищной лжи. У человека, который потерял руку, товарищей, веру. За что ему было бороться? Ради чего возвращаться из этого спасительного, забывчивого бреда?
Ради Правды? Но что такое Правда, когда ты умираешь в горячей, вонючей дыре на дне мира, а те, кого ты пытался спасти, либо мертвы, либо сломлены?
Именно в этот момент, когда отчаяние снова начало затягивать их, как зыбучий песок, это случилось.
Сверху, со стороны шахты лифта, донесся звук. Не грохот. Не скрежет. Другое. Ровный, механический гул. И яркий белый свет ударил вниз, в их пещеру, заставив всех зажмуриться и вжаться в камни.
— Они нас нашли! — крикнул Антон, вскидывая автомат.
— Невозможно! — возразила Рен. — Лифт обесточен!
Но гул нарастал. И клеть лифта, та самая ржавая, ручная клеть, начала опускаться. Но не со скрипом и скрежетом. А плавно, бесшумно, залитая изнутри ярким светом. Она была пуста.
Лифт остановился на дне. Двери с тихим шипением открылись. И из динамика, встроенного в потолок клети, раздался голос. Не механический голос робота. Живой. Спокойный. Женский.
— Элиас фон Рейхенбах. Выжившие из группы «Перечеркнутый Круг». Вы окружены. Сопротивление бесполезно. Система безопасности завода деактивирована. Ваши укрытия известны. Выходите с поднятыми руками. Вам гарантируется медицинская помощь и справедливое разбирательство.
Голос был ровным, почти ласковым, но в каждом его звуке сквозил холодный, несокрушимый металл власти.
— Ложь! — прошипела Рен, целясь в пустой проем лифта. — Это ловушка! Они убьют нас на месте!
— Справедливое разбирательство? — горько усмехнулся Док. — Трибунал за предательство и терроризм. Для него. И «санитарная чистка» для нас, «заразных».
Мия смотрела на ярко освещенную, пустую клеть лифта. Это был не штурм. Это было предложение. Ультиматум. Они не ломились, не бросали гранаты. Они ждали. Почему?
«Медицинская помощь». Эти слова застряли у нее в голове.
Она посмотрела на Элиаса. Он снова застонал, его тело выгнулось в новом приступе лихорадки. Антибиотик не справлялся. Или справлялся слишком медленно. Ему нужна была настоящая помощь. Чистая операционная. Кровь для переливания. Технологии, которые были только у них. У Системы.
И она поняла. Это не просто ультиматум. Это был выбор. Страшный, невозможный выбор. Свободная смерть здесь, в пещере, от голода или инфекции. Или плен, который давал ему единственный шанс выжить.
— Они знают, что он ранен, — сказала она тихо, и все обернулись к ней. — Они знают, что он умирает. И они знают, что он им нужен. Живым.
— Зачем? — спросил Антон. — Чтобы устроить показательную казнь?
— Чтобы допросить, — возразил Док. — Он слишком много знает. Коды, протоколы, имена, слабые места. Он — самый опасный человек в мире для них. И самая ценная информация. Они не могут позволить ему умереть здесь.
— Значит, они блефуют, — уверенно сказала Рен. — Они не пойдут на штурм, рискуя его убить. Мы можем тянуть время.