Мия сидела на ледяных нарах, обхватив колени. Ее тело била мелкая, неукротимая дрожь, но холод шел не от бетона. Он шел изнутри. Из той точки в ее душе, где хрупкая, вырванная с боем надежда разбилась вдребезги о ледяное спокойствие молодого офицера.
Провал. Полный, сокрушительный провал.
Она снова и снова прокручивала в голове сцену в допросной. Его лицо. Его голос. Красный свет очков, отраженный в черном зеркале. И его реакция. Не паника. Не ужас, который исказил лицо Элиаса и сломал его мир. А холодная, почти роботизированная констатация: «Детектор неисправен».
Он не поверил. Или сделал вид, что не поверил. Что было страшнее?
Если он действительно верил, что прибор сломан, это означало, что его вера в Систему была абсолютной, непробиваемой, как броня «Молчаливых». Он был продуктом идеальной промывки мозгов, живым воплощением лжи, которую принял как единственную реальность. В этом случае ее попытка была бессмысленной, как крик в пустоту. И как только техники подтвердят, что детектор работает исправно, ее судьба будет решена. Пытки, чтобы выведать, откуда она знает про «ошибку» прибора. Лаборатория. Смерть.
Но если он сделал вид… Если за этим ледяным спокойствием скрывался тот же шок, тот же ужас, что и у Элиаса, но подавленный железной волей и страхом… Это было еще хуже. Это означало, что он опасен. Непредсказуем. Он видел правду, но предпочел спрятать ее, запереть в самом темном уголке своего разума, потому что принять ее было бы равносильно самоубийству. Человек, знающий, что живет во лжи, но продолжающий ей служить, был способен на все. Он мог уничтожить ее просто для того, чтобы уничтожить свидетеля своего минутного прозрения.
Мия закрыла глаза, пытаясь отогнать эти мысли. Нужно было думать. О тех, кто остался в пещере. О Рен, Доке, Кире, Лене. Она выиграла им время. Но сколько? Час? День? Пока техники не доберутся до очков. Пока они не поймут, что их идеальная Система дала сбой, и не начнут тотальную зачистку завода, чтобы скрыть следы. Она проклинала себя за то, что не подумала об этом раньше. Она дала им не только время. Она дала им наводку. Она показала им уязвимость. И теперь они ее устранят.
А Элиас? Что с ним? Ему оказали помощь? Или его, как «поврежденный актив», тоже поместили в подобную камеру, чтобы решить, что с ним делать дальше? Его жизнь, которую она вырвала из лап смерти ценой такой страшной жертвы, теперь снова висела на волоске. И этот волосок был в руках людей, подобных тому молодому офицеру. Людей, для которых он был уже не героем, а предателем и носителем заразы.
Время потеряло смысл. В камере не было ни дня, ни ночи. Только вечные, тусклые сумерки. Она то проваливалась в короткий, тревожный сон, наполненный кошмарами — красным светом, скрежетом когтей падальщиков, беззвучным падением Барака, — то просыпалась от холода и снова садилась, вслушиваясь в тишину. Иногда ей казалось, что она слышит далекие, приглушенные звуки — гул, шаги, голоса. Но, скорее всего, это был лишь обман слуха, игра ее собственного измученного разума.
Ее кормили. Бесшумно. В стене открывался небольшой люк, и внутрь выдвигался поднос. На нем — серая, безвкусная паста в пластиковой миске и кружка с водой. Еда Системы. Функциональная, калорийная, лишенная вкуса, запаха и души. Как и все здесь. Мия ела. Заставляла себя глотать эту клейкую массу. Ей нужны были силы. Для чего — она не знала. Но инстинкт выживания, вбитый в нее годами голода, был сильнее отчаяния.
Она не знала, сколько прошло времени. Два дня? Три? Пять? Она потеряла счет. Она начала разговаривать сама с собой. Шепотом. Вспоминала истории, которые рассказывал Барак у костра. Пыталась воспроизвести в памяти схемы, которые чертил на пыли Док. Напевала колыбельную, которую Кира пела Лене. Это помогало не сойти с ума. Не раствориться в этой бетонной тишине.
И вот однажды дверь открылась.
Мия вскочила с нар, инстинктивно вжавшись в стену. На пороге стоял не «Молчаливый». И не тот молодой офицер. Это был другой человек. Старше, лет пятидесяти. Высокий, худой, с уставшим, изрезанным морщинами лицом и седыми волосами, коротко остриженными. На нем был белый халат, но не стерильный, а немного помятый. В его глазах, серых и проницательных, не было ни брезгливости, ни высокомерия. Была только глубокая, бесконечная усталость.