— Быстрее… — он прошептал, его голос был сдавленным, полным животного ужаса. Он бросился к ней, его пальцы (и живые, и полимерные) заскользили по путам, отстегивая какие-то защелки с нечеловеческой ловкостью. — Вставай! Беги отсюда!
— Что? Что ты делаешь? — Мия не понимала. Освобождение? От врага?
— Если это правда… — он глянул на дверь, его глаза были дикими, — то тебе здесь не жить. Они… они узнают. Беги! Пока я могу их задержать! Я… я должен… я все исправлю! — В его голосе прозвучала отчаянная решимость, смешанная с безумием.
Путы щелкнули, освобождая руки и ноги. Кровь хлынула в онемевшие конечности, причиняя новую боль. Мия вскочила, пошатнувшись.
— Что может исправить один человек? — прошептала она, глядя на него. На этого сына элит с кибер-рукой и лицом, искаженным ужасом правды. — Ты же один из них!
— Не один, — он резко толкнул ее к темному проходу в глубине подвала, ведущему куда-то вверх. — Теперь я знаю. Иди! Беги! И помни… — его взгляд встретился с ее, и в нем было что-то невероятное, не укладывающееся в реальность, — меня зовут Элиас. И я постараюсь… все исправить.
Он развернулся и пошел к двери, к своим роботам, к своему обреченному миру лжи. Его кибернетическая рука сжалась в кулак.
Мия не раздумывала. Она рванула в темноту прохода, наверх, навстречу неведомой свободе, унося с собой запах масла, пыли и образ серо-голубых глаз, полных ужаса и странной надежды. Имя. Элиас. И красный свет, лгущий свет, который мог быть началом всего или концом всего.
Глава 2
Боль. Она была первым и самым верным спутником, вернувшимся вместе с ней из железных лап. Боль в вывернутых плечах, где холодные пальцы Громилы впились, оставив синяки, похожие на чернильные кляксы под тонкой тканью куртки. Боль в запястьях, стертых до кровавых ссадин грубой пластмассой пут. Боль в висках, пульсирующая в такт бешеному стуку сердца, отдающаяся глухим эхом в том месте, куда ткнул щуп Скаута – точку входа леденящего страха. Но сильнее физической была другая боль – гнетущее, тошнотворное чувство предательства собственного тела, собственного инстинкта. Она бежала. От подвала, где ее могли разорвать или… хуже. От человека с ледяными глазами и рукой из черного, мертвого полимера. От кровавого света очков-лжецов, выжигающего правду ложью. Но она бежала и к чему-то. К шайке. К Бараку. К Кире и Лене. К единственному подобию дома в этом аду из бетона и ржавчины. И этот бег был пронизан стыдом. Стыдом выжившей, пока другие… пока Костя…
Проход, в который толкнул ее Элиас, оказался не просто лазом, а древней вентиляционной шахтой, похожей на глотку спрута, забитую десятилетиями пыли, обвалившейся штукатуркой и острыми обломками кирпича. Она карабкалась вверх, задыхаясь в спертом, пыльном воздухе, спотыкаясь о выступающие углы металлических ребер, царапая лицо и руки о ржавые заусенцы. Каждый скрежет под ногой, каждый удар локтя о стену казался громом, способным призвать погоню. Каждый звук снизу – отдаленный лязг, приглушенный шаг – заставлял сердце останавливаться, тело вжиматься в ржавые стенки, ожидая синего луча сканера или внезапной хватки металлической руки из темноты. Но позади была только гулкая, давящая тишина. Или ее заглушал собственный страх, громче любого двигателя? Она не слышала ни криков Элиаса, ни грохота борьбы. Только один раз – удаляющийся, приглушенный стеной гул, похожий на рев двигателя Громилы. Они ушли? Он… отпустил их? Или… Мысль оборвалась, не смея оформиться. Он жив?
Имя вспыхнуло в сознании неожиданно и яростно, как ожог от прикосновения к раскаленному металлу. Элиас. Не «палач», не «железяка», а имя. Брошенное ей, как спасательный круг в ледяное море лжи. Его лицо в момент прозрения – маска надменности, рухнувшая, обнажив голый, первобытный ужас и надлом. Его слова, вырванные из глубины потрясенной души: "Я постараюсь… все исправить". Безумие? Отчаяние обреченного? Или… искра чего-то настоящего, человеческого, тлеющая под слоями лжи и металла? Мия тряхнула головой, пытаясь согнать наваждение, как назойливую муху. Один из них. С железной рукой. Палач, командовавший Стаей. Но палач, чьи пальцы – и живые, и мертвые – дрожали, развязывая путы. Палач, чьи глаза, серо-голубые льдины, растаяли от ужаса перед правдой.
Шахта вывела ее не на улицу, а в другой подвал. Более глубокий, сырой, похожий на склеп. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом плесени, разложения и… масла? Свет, тусклый и жалкий, пробивался сквозь трещину в потолке, освещая груды битого кирпича, обломки мебели и ржавую лужу посреди пола. Мия подползла к луже, жадно глотая спертый воздух, чувствуя, как дрожь пробирает все тело. Отражение в мутной, покрытой радужной пленкой воде заставило ее вздрогнуть и отпрянуть. Лицо – бледное, землистое, исцарапанное, с синяком под глазом и ссадиной на скуле. Грязь въелась в поры, смешалась с потом и кровью на виске. Короткие, когда-то темные волосы спутались, торчали клочьями, в них застряли крошки штукатурки. Но больше всего пугали глаза. Огромные, неестественно расширенные, темные, как бездонные колодцы, полные немого ужаса, усталости вековой и… чужого отражения. Кто это? Сирота, выросшая на мусорных свалках истории? Или… та самая «заразная»? Помеченная кровавым светом лживых очков? Она сжала кулак, ощущая липкую грязь под ногтями, и швырнула в лужу камень. Отражение разбилось на сотни дрожащих, искаженных осколков, смешав ее черты с грязью и ржавчиной.