Выйти на улицу после подвала было актом невероятного мужества, почти самоубийственным. Каждая тень в руинах казалась замершим Скаутом. Каждый порыв ветра, гоняющий по земле жестяную банку, звучал как скрежет металлической ноги. Каждый гулкий звук обвала где-то вдалеке отдавался в висках предвестником Стаи. Она двигалась как призрак, сливаясь с серым камнем, используя навыки, отточенные годами выживания в аду: прижималась к холодным стенам, замирала, превращаясь в статую при малейшем подозрительном звуке, выбирала путь через самые темные, самые узкие, самые неприметные щели – дренажные канавы, проломы в подвалах, заваленные мусором арки. Знакомая территория – руины их бывшего района – выглядела чуждой, враждебной, пронизанной невидимыми угрозами. Добрались ли они? Успели ли скрыться? Или… Жуткая картина вставала перед глазами: открытое пространство перед пробоиной в стене «Метро», завалы, которые можно было обойти только по открытому месту… и безмолвные фигуры, застывшие в последних позах отчаяния. Или пустота. Страшная пустота, знак того, что Стая накрыла их, пока она, Мия, отвлекала внимание, как глупая птица, машущая крыльями перед змеей.
Мия прижалась к ледяной, шершавой стене полуразрушенного гаража, впиваясь взглядом в темный, зияющий провал в стене супермаркета. Ни движения. Ни звука. Только ветер гулял по пустынным руинам, завывая в рваной арматуре, словно оплакивая мертвый город. Она сглотнула комок, вставший колом в горле. Надо проверить. Быстро. Или сойти с ума.
Рывок. Десять шагов по открытому, беззащитному пространству. Каждый шаг гулко отдавался в собственных ушах, громче любого взрыва. Она влетела в темный провал, прижимаясь к шершавой бетонной стене внутри, затаив дыхание так, что в ушах зазвенело. Глаза, привыкшие к серому уличному свету, медленно адаптировались к густому полумраку заброшенного зала. Запах гари, пыли, крысиного помета… и сладковато-прелый запах старой крови. Не свежей. И… пустота. Ни тел. Ни следов ожесточенной борьбы. Только развороченный морозильник, как мертвое чудовище, следы их недолгой стоянки – остывший пепел импровизированного костра, клочья грязной ткани, служившей постелью, пустая канистра из-под воды. Ничего живого.
— Тихо, — прошептал знакомый, низкий, как грохот обвала, голос прямо над ухом.
Мия едва не вскрикнула, отпрыгнув в сторону, сердце выскакивало из груди. Из глубокой тени за вывернутым металлическим стеллажом, как из недр самой земли, вышел Барак. Он выглядел на двадцать лет старше. Лицо осунулось, обтянуло скулы, глубокие морщины прорезали лоб и уголки рта. Глаза, всегда живые и яростные, ввалились, обведенные темными кругами, но в них горел прежний огонь ярости и… огромное, невыразимое облегчение.
— Мия? Жива? Черт тебя дери… — он схватил ее за плечи, сжимая могучими ладонями так, что боль пронзила синяки, заставив ее ахнуть. Его взгляд сканировал ее лицо, скользил по рваной куртке, ища раны, кровь, признаки пыток. — Где ты была? Что случилось? Костю… — голос его дрогнул, впервые за долгие годы. — Они взяли Костю… утащили…
— Знаю, — выдохнула Мия, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости и этого внезапного чувства безопасности. — Видела. — Она оглянулась. Из-за груды обломков, из темных углов, как тени, появились другие лица. Кира, прижимавшая к себе Лену, чье маленькое личико было бледным, а глаза – огромными, полными немого ужаса. Док, нервно теребящий оправу своих разбитых очков, его худое лицо напряжено до предела. Остальные семеро – изможденные, испуганные, но живые. Всего девять. Костя… маленький, вечно голодный Костя, который мечтал найти целую банку тушенки… остался там. В лапах железа. — Они… они схватили меня. Утащили. В какое-то место. Подвал.