— Он… — она не знала, что спросить. — Он знает, что ты?..
— Что я предатель? — горько усмехнулся Элиас. — О, да. Он знает. И я уверен, он лично руководит охотой. Для него это не просто служебный долг. Это личное. Пятно на чести семьи. Он скорее убьет меня сам, чем позволит попасть в руки трибунала.
Он отвернулся к огню, и в его глазах отражались пляшущие языки пламени.
— Я вырос в его тени. С самого детства он внушал мне три вещи: долг, порядок и чистота. Чистота расы. Чистота Системы. Чистота от внешней заразы. Он — фанатик. Искренний, убежденный в своей правоте. Он сам верит в ложь, которую создал. Для него «заразные» — не люди. Это опухоль, которую нужно вырезать. Безжалостно.
Он замолчал, погруженный в свои воспоминания. Мия видела его не как Искру, не как командира, а как ребенка, пытавшегося заслужить одобрение безжалостного, всесильного отца.
— А твоя мать? — тихо спросила она.
При этом вопросе лицо Элиаса исказилось от боли.
— Моя мать… Она была другой. Она родилась наверху. Ее семью «спасли» во время одной из первых зачисток, когда она была еще девочкой. Она помнила солнце. Настоящее. Она никогда не верила в «заразу». Она знала, что это ложь. Но она боялась. Боялась отца. Она жила в золотой клетке, умирая от тоски и отчаяния. Она пыталась защитить меня. Пыталась рассказать мне правду. Но я не слушал. Я был сыном своего отца. Я верил ему. А потом… она умерла. Официальная версия — сердечный приступ. Но я знаю… я думаю, она просто… позволила себе угаснуть. Не смогла больше дышать этим воздухом лжи.
Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— Когда я потерял руку, отец был почти горд. Он сказал, что я заплатил кровью за чистоту Системы. Он лично проследил, чтобы мне поставили лучший протез. Чтобы я стал еще более совершенным оружием. Он не видел моей боли. Он видел только символ.
Мия слушала, и ее ненависть к нему, к этому «принцу из Центра», таяла, сменяясь сложным, мучительным чувством. Это была не жалость. Это было… понимание. Она тоже была сиротой, выросшей в тени — в тени руин, в тени страха. Но у нее был Барак. А у него был отец, который был страшнее любого робота-убийцы.
— Ключ шифрования… — прошептала она, возвращаясь к насущной проблеме. — Твоя мать… она могла его знать?
Элиас вскинул на нее удивленный взгляд.
— Что? Нет. Конечно, нет. Это секретная информация высшего уровня.
— Но она была женой генерала. Она могла его… услышать? Увидеть? Запомнить? Она ведь была против Системы. Она могла искать способ борьбы.
Элиас задумался. Его лицо напряглось.
— Она… у нее была шкатулка. Маленькая, музыкальная. Она никогда с ней не расставалась. Говорила, что это единственное, что у нее осталось от ее мира. От ее матери. Она часто ее открывала, слушала мелодию. Отец ненавидел эту шкатулку. Называл ее «реликтом зараженного прошлого». Однажды он в ярости разбил ее. Она тогда… она тогда впервые дала ему пощечину. После этого она не разговаривала с ним несколько недель.
— Мелодия, — повторила Мия. — Док, музыка — это ведь тоже код. Набор нот. Последовательность.
Док, который внимательно слушал их разговор, встрепенулся.
— Да! Абсолютно! Музыкальная фраза может быть ключом шифрования! Длина нот, высота, паузы… это идеальный пароль, который можно запомнить, не записывая!
Элиас смотрел на них, его глаза расширились.
— Ты думаешь…
— Я думаю, твоя мать была не просто жертвой, — сказала Мия. — Она была бойцом. И она оставила тебе оружие. Единственное, которое у нее было. Тебе нужно только его вспомнить.
Часть II: Элиас
Вспомнить. Это было легко сказать. Мелодия из шкатулки была звуком его детства. Он слышал ее тысячи раз. Но сейчас, когда он пытался ее воспроизвести в своей голове, она ускользала, рассыпалась на отдельные, несвязанные ноты. Это было как пытаться поймать дым.
Он сидел, закрыв глаза, отгородившись от всего мира. От потрескивания костра, от тихих голосов, от запаха жареного мяса. Он погружался в прошлое, в свою золотую клетку.
Он видел комнату матери. Светлую, полную воздуха, с большим окном, за которым была лишь голографическая проекция вечного полудня. Она сидит у окна, в ее руках — маленькая, инкрустированная перламутром шкатулка. Она открывает ее. И льется музыка. Простая, немного грустная, пронзительная мелодия.