Но для самого Элиаса это было пыткой.
Он сидел, отгородившись от всех, его лицо было непроницаемой маской. Он не мог разделить их радости. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал лишь пустоту и ледяную, всепоглощающую ярость. Они украли у него все. Его прошлое, его веру, его мать. А теперь они украли у него и его врага. Его отца. Человека, которого он ненавидел, презирал, но которого, как он с ужасом осознавал сейчас, он должен был судить сам. Не пуля безымянного бойца сопротивления, а он, его сын, должен был посмотреть ему в глаза и вынести приговор. Это было его право. Его искупление. И его у него отняли.
И что хуже всего — они сделали его символом отцеубийства. Они превратили его личную трагедию в пропагандистский плакат. И он был бессилен что-либо изменить. Любая попытка опровергнуть эту ложь была бы воспринята как предательство уже по отношению к сопротивлению. Он оказался в ловушке. В ловушке собственного имени.
Только один человек, казалось, понимал, что с ним происходит. Мия.
Она подошла к нему и села рядом, не говоря ни слова. Она не пыталась его утешить, не задавала вопросов. Она просто была рядом. И ее молчаливое присутствие было красноречивее любых слов. Она не видела в нем символ. Она видела человека. Сломанного, страдающего, но не сдавшегося.
— Они не знали, — сказала она тихо, нарушив долгое молчание. — Те, кто это сделал. Они думали, что помогают. Они думали, что наносят удар по тирану.
— Они нанесли удар по мне, — глухо ответил Элиас, не глядя на нее.
— Нет, — возразила она. — Они дали тебе то, чего у тебя не было. Свободу.
Он резко повернулся к ней, в его глазах вспыхнул гнев.
— Свободу? Они приковали меня к этой лжи!
— Они освободили тебя от прошлого, — спокойно сказала Мия. — Пока твой отец был жив, ты был его сыном. Ты боролся с ним, с его наследием, с его тенью. Теперь его нет. И ты — не его сын. Ты — не предатель. Ты — просто Элиас. И ты сам можешь решать, кем тебе быть. Символом, которым они тебя сделали? Или кем-то другим.
Ее слова были простыми, но они ударили в самую суть его боли. Она была права. Тень отца, которая давила на него всю жизнь, исчезла. И в образовавшейся пустоте он должен был найти себя заново.
— Я знаю, кто я, — сказал он, и его голос снова обрел твердость. — Я — тот, кто уничтожит «Колыбель».
Он посмотрел на Дока, который все это время, не отрываясь, изучал расшифрованные файлы.
— Док. Маршрут.
Док поднял на него глаза.
— Это… невероятно сложно, Элиас. Вход в монорельсовую ветку охраняется. Не «Молчаливыми», а автоматическими турелями нового поколения, которые не глушатся ЭМИ. И даже если мы пройдем, сама «Колыбель» — это крепость.
— У каждой крепости есть слабое место, — сказал Элиас.
— Есть, — кивнул Док. — Доктор Армин оставил нам подсказку. В личных файлах твоего отца. Генерал фон Рейхенбах был параноиком. Он не доверял даже Совету. Он создал «черный ход» в систему управления «Колыбели». Личный код экстренной деактивации. На случай, если Совет решит его убрать. Этот код не хранился в цифровом виде. Он был… частью его.
— Что значит «частью его»? — не поняла Рен.
— Он был вшит в его кибернетический имплант, — ответил Док. — В глазной протез, который ему поставили после ранения много лет назад. Код можно было активировать только его уникальным ДНК-маркером.
В группе повисла тишина.
— Но… он мертв, — сказал Антон. — Значит, код утерян.
Элиас медленно поднял свою левую, кибернетическую руку. Посмотрел на нее, словно видел впервые.
— Система любит симметрию, — сказал он тихо. — Отец и сын. У обоих — ранения. У обоих — протезы, лучшие, что могла дать Система. Протезы, которые должны были сделать нас сильнее, лояльнее. — Он посмотрел на Дока. — Проверь. Проверь протоколы установки моего протеза. Сравни их с его.
Док лихорадочно застучал по клавиатуре. Через минуту он поднял голову, его лицо было белым от изумления.
— Они… идентичны. Протокол «Наследие». В твой процессор зашита резервная копия его кода. Твой отец… он сделал тебя своим ключом. Своим посмертным оружием. Он верил, что ты, его сын, никогда не предашь, и в случае его смерти сможешь использовать его «черный ход».
Элиас рассмеялся. Тихий, безрадостный, страшный смех заполнил подземелье.
— Ирония… — выдохнул он. — Он ненавидел мою мать за ее «секреты», за ее мелодию. А сам оставил мне свой. Секрет, который должен был защитить Систему, теперь ее уничтожит.
Он встал. Его фигура выпрямилась, и в нем больше не было слабости. Боль и горечь переплавились в ледяную, чистую ярость.