— Ты должен нам помочь, Каил, — сказал Элиас, нарушив затянувшееся молчание. Его голос был ровным, без эмоций.
Каил не отреагировал. Он продолжал смотреть в стену.
— Мы знаем, что у тебя есть доступ к протоколам безопасности «Колыбели», — продолжил Элиас. — Нам нужны коды обхода для внутренних систем. Маршруты патрулей. Расположение постов охраны. Ты отдашь их нам.
Каил медленно повернул голову. Его пустые глаза сфокусировались на Элиасе.
— Зачем? — прошептал он. Его голос был хриплым, чужим. — Чтобы вы могли уничтожить все? Чтобы вы убили их всех? Детей? Женщин? Людей, которые ни в чем не виноваты?
— Они виновны в своем неведении! — жестко бросила Рен. — Они виновны в том, что позволили построить свой рай на наших могилах!
— Они не знали! — почти крикнул Каил, и в его голосе прорвалась истерика. — Они верили! Как я! Мы верили, что спасаем человечество! Мы верили, что вы — монстры, зараза, чума! Нам показывали это с детства! Нас учили этому!
— А теперь ты знаешь правду, — тихо сказала Мия.
Каил перевел на нее взгляд, полный муки.
— Правду? — он горько усмехнулся. — Что есть правда? То, что я — такой же «заразный», как и вы? Что все мы — просто люди, а наши лидеры — лжецы и убийцы? Какая прекрасная правда! Что она мне дает? Что она дает им всем? Смерть от вашей руки?
— Она дает выбор, — ответил Элиас. — Выбор — умереть в неведении или бороться за право жить без лжи. Мы не собираемся убивать гражданских. Наша цель — Ядро. Центральный компьютер. Мы отключим Систему. Мы разрушим клетку. А что люди будут делать со своей свободой — решать им.
— Свободой? — Каил снова рассмеялся, на этот раз на грани безумия. — Вы называете это свободой? Хаос, анархия, борьба за выживание в отравленных руинах? Вы обречете их на ту же участь, от которой мы пытались их спасти! Они не умеют выживать! Они не знают, как добыть еду, как развести огонь, как защититься! Вы убьете их медленно и мучительно!
— А вы убивали их быстро и эффективно, — парировала Мия. — Тех, кто был снаружи. В чем разница?
Этот простой вопрос заставил его замолчать. Он опустил голову. Он был прав. И они были правы. Это была ситуация, в которой не было правильных ответов. Только разные степени ужаса.
— Я не буду вам помогать, — сказал он глухо. — Убейте меня. Это будет лучший выход для всех.
— Мы не убьем тебя, — сказал Элиас. — Ты нужен нам.
Он подошел и сел на корточки перед Каилом, глядя ему прямо в глаза.
— Послушай меня, Дариан, — он впервые назвал его по имени. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я прошел через это. Я тоже верил. Я тоже служил. Я тоже убивал во имя этой лжи. И я знаю, каково это — когда земля уходит из-под ног. Но у тебя, в отличие от меня тогда, есть кое-что. У тебя есть мы. У тебя есть доказательство, что ты не сошел с ума. Что ты не один.
Он рассказал. Рассказал все. Не как командир, отдающий отчет. А как человек, исповедующийся перед другим человеком, стоящим на краю той же пропасти. Он рассказал про подвал и про Мию. Про шок от красных очков. Про то, как рухнул его мир. Про убийство Лорда Вейла, которое не было героическим актом, а холодной, расчетливой диверсией.
— Я не убивал его своими руками, — признался Элиас. — Я использовал их же систему. Я нашел уязвимость в протоколе управления его личной охраной — роботами-телохранителями. Я внедрил вирус, который на несколько секунд вызвал у них сбой в распознавании цели. Они приняли его за угрозу. И… ликвидировали. Это был не бой. Это был «несчастный случай», подстроенный мной. Холодный и грязный.
Он рассказал про доктора Армина. Про его многолетние сомнения, про его страх и, в конечном итоге, про его жертву.
— Он не был предателем. Он был самым смелым человеком из всех, кого я знал в том мире. Он жил во лжи, чтобы защитить свою семью, но умер за правду. Он показал мне, что даже в самом сердце тьмы может гореть искра.
Он рассказал про своего отца. Про «Голос Возмездия». Про то, как его превратили в символ отцеубийства.
— Они думают, что я — герой, который сверг тирана. А я… я даже не успел с ним поговорить. Посмотреть ему в глаза и спросить: «Зачем?». Они отняли у меня это. Они отняли у меня право на мою собственную ненависть, на мое собственное прощение.