- Ты, Пейко, видел крота?
- Видел разок, - сказал Пейко, - шкурка как у черного поросенка или черной собаки.
- Ты хорошо его разглядел? - спросил Данаил.
- Да так, мельком видел, - сказал Пейко.
- А он тебя видел? - поинтересовался Данаил.
- Не знаю, - сказал Пейко, - говорят, кроты днем ничего не видят.
- Ну, значит, это ты мне его и подкидываешь, - сказал Данаил, - раз ты столько знаешь про кротов. Я вот его до сих пор почему-то не видел, - сказал Данаил Кордановский.
- Так и я только раз его видел, - возразил Пейко Джамовский.
- А что ж тогда в твоем огороде нет кротовых нор? - сказал Данаил Кордановский.
- А вот поди спроси, - ответил Пейко Джамовский.
- Вот я и спрашиваю, - сказал Данаил Кордановский.
- Вот я тебе и говорю, - сказал Пейко Джамовский.
Так, слово за слово, дело дошло до драки. Сначала между Данаилом Кордановским и Пейко Джамовским. Потом Данаил поссорился с Коруном Сивевским. А потом и со всеми остальными соседями. Он стал думать, что эта напасть - их рук дело, что это они подкидывают ему крота. И никто больше не хотел иметь дело с Данаилом Кордановским. Все обходили его стороной. Шарахались даже от его тени. Старались не попадаться на его пути, да и он стал их дичиться. Кроту же все было нипочем. Днем он забирался к Данаилу в огород, по ночам - в его сны. Только Данаил уснет, как земля встает на дыбы, забрасывает его кротовыми кучками. Он ловит крота, а груды земли все падают и падают на него, погребают его под собой. А когда он просыпался, лоб его был покрыт каплями холодного пота. Шло время, лицо Данаила осунулось, почернело. Данаил угасал, словно что-то грызло, точило его изнутри. И вот наступил день, когда он сдался и сомкнул веки. А может, он решил умереть, чтобы сойти под землю и там встретиться с кротом. Убить его или хотя бы наконец посмотреть на него.
Есть такой обычай - когда несут покойника, полагается по дороге несколько раз остановиться, чтобы он в последний раз простился со всем, что ему было дорого. Обычно - у колодцев и перекрестков. Когда несли Данаила, остановились напротив его огорода. Это недалеко от кладбища, так что, если соскучится, Данаил сможет даже прийти на свой огород. Как же он теперь без крота, сказал кто-то, да и как же теперь крот без Данаила...
И действительно: на сороковины родственники пришли на могилу помянуть усопшего и увидели там свежий кротовый лаз. Будто пришел старательный пахарь и проложил через могилу первую борозду. Люди посмотрели и прошептали:
- Господи боже, он и могилу его не оставил в покое...
Андреевский Петре
Отец
Петре Андреевский
ОТЕЦ
Перевод с македонского Е. Верижниковой и Ж. Гилёвой.
- Что за проклятое время! - сказал предводитель разбойников Ракип. - Тени и той человек лишился. А человек без тени - полчеловека: не знает ни с кем он, ни что он. - Так сказал Ракип и начал спускаться в котловину.
За ним потянулся и его отряд - на дымок, что стелился над крышей постоялого двора у дороги и растворялся в низко нависшем мрачном небе. Разбойники знали, что там, у огня, они смогут наконец погреть свои кости. Зяблики уже давно предвещали ненастье, и оно висело в воздухе, набрякшее от влаги. На вершинах гор уже белел первый снег. Вдобавок к частым облавам и засадам наступили холода, и жизнь в низине замерла. Только потому, что стаи диких гусей и черные тучи воронья то взлетали, то садились на землю, можно было сказать, что она еще теплится. Да еще то тут, то там копошились обитатели постоялого двора и шатались по лесу не ведавшие, что такое жалость, разбойники. Стоян Сираковский был одним из них. Как оказался он среди головорезов, пробиравшихся сюда из Албании, чтобы красть скот и детей? Его и самого когда-то похитили разбойники, а у отца не нашлось денег, чтобы выкупить сына. Когда он узнал, сколько с него требуют, он только и сказал: "Где ж нам взять такие большие деньги за такого маленького человека?" Была в этих словах тоска, но было и облегчение - одним ртом меньше. Так Стоян Сираковский вырос в отряде и стал здесь не последним человеком.
Разбойники вошли на постоялый двор, и крестьяне, стоявшие вокруг печки посреди комнаты, отступили назад, чтобы дать вошедшим место. Вернее, уступить им свое. Стоян Сираковский сел, прислонившись к стене, и стал с любопытством разглядывать лица людей. Одно из них выделялось, как солнце, проглядывающее сквозь чад и дым. Стоян глянул в ту сторону раз, другой и вдруг почувствовал себя так, будто на него наваливается страшная тяжесть. Он весь похолодел, во рту пересохло, все поплыло перед глазами. Он смотрел на незнакомого старика, на его морщинистый лоб, нависшие брови, в его холодные, словно две льдинки, глаза. Правду сказать, где бы ни появлялись разбойники, все сразу будто застывало. Но эти широко открытые глаза, даже отведенные в сторону, все никак не отпускали Стояна Сираковского. Они добирались до него даже когда старик смотрел куда-то в сторону. И вот Стоян Сираковский велел принести кофе - не только себе, но и старику тоже. Кому, удивленно спросил хозяин, и Стоян Сираковский, подняв ружье, молча указал на старика. Сотоварищи Стояна недоумевали - ведь он никогда не проявлял милосердия даже к тем, кто молил о пощаде.