Все дети, внуки, жены, любовницы этих раскормленных слуг народа уже достаточно усвоили себе тот образ жизни, который кажется им достойным собственного положения в обществе.
Особенно в этом преуспела молодёжь. Почему-то называемая «золотой». Хотя эти мальчики и девочки не заработали своим трудом ни копейки и весь их широкий образ жизни, их рестораны, квартиры, жены, любовницы, дети – оплачиваются богатыми родственниками. Все, что они умеют сами - жить за чужой счет и демонстрировать, как на витрине магазина, образ разодетой хабалистой куклы, независимо от своего пола, национальности и образования.
Этот образ достаточно узнаваемый – все эти дети мэров, губернаторов, владельцев огромных концернов, которые ничего не производят, а лишь продают ресурсы страны – все эти хабалистые светские дурочки и дураки, обеспеченные папиными деньгами, украденными еще в те времена, когда крали, не задумываясь у кого крадут.
К счастью, мне недоступен образ мыслей этих молодых людей. Я вырос в самой простой семье, которая, как и большинство вокруг, жила от зарплаты до зарплаты, иногда не хватало, иногда были долги и ломбард - и эти деньги занимались не на вещи, конечно, а просто на возможность купить продукты.
Да что там, скажу просто – я вырос в относительно бедной семье. Относительно – потому что и бедность бывает разной. У нас эта бедность была чистой и аккуратной. Но я видел бедность неаккуратную и грязную.
Мы выживали, каждый день, каждый год, купленный черно-белый телевизор был один и «навсегда», даже когда он ломался, а ломался он часто, отец снова и снова разбирал и собирал его - и он работал еще какое-то время, но опять ломался, аккуратно и регулярно. Купить новый мы не могли.
Я помню в 90-х тихие слова матери: «завтра кончатся макароны, все - есть больше нечего». Отцу тогда не платили, всем не платили, и мы уже полгода жили совсем бедно и голодно. Я, помню, каждое утро, к шести часам ездил на продуктовый склад, где из десятков таких же как я, ожидающих хоть какой-то работы, выбирали несколько счастливчиков, и они могли заработать небольшие деньги на разгрузке вагонов. Но чаще мы стояли и ждали работы зря. Но мы стояли на холодном октябрьском ветру, мерзли, надеясь на чудо, потому что если бы вы знали, как это страшно вернуться домой пустым, без денег, когда все там ждут, что ты придешь и можно будет купить поесть… Как это страшно открывая дверь, отводить глаза и все сразу будет ясно и сердце сжимается от боли.
В общем, это было очень плохое время, вокруг была бедность, как-то заметно чаще стали хоронить нестарых еще людей…
Мы пытались выжить и искали радость даже в самом малом. Помню, в новогодний вечер к пустому, с одним чаем, новогоднему столу удалось достать несколько брикетов мороженого. Сколько радости было от этого мороженого…
А покупка его – тоже отдельная история…
Вечером 31 декабря все бегал по Невскому и искал мороженое. От Московского вокзала до Дворцовой площади. Время шло, уже ждали домой, а купить все не получалось. В одном месте отстоял очередь и мороженое закончилось прямо предо мной. Пришлось опять искать, а время уже позднее. Но купил все-таки - и поехал домой самым счастливым человеком на свете – у меня было пять брикетов мороженого – значит, праздник будет…
И мы сидели за новогодним столом и ели это мороженое, больше ничего не было, и было грустно от вида пустого стола, но и радостно, что вот достали все-таки мороженое…
Сейчас я все чаще слышу, как те, кто в эти годы жил сытно и счастливо, называют их лучшими годами свободы в России. Они рассказывают мне, как им хорошо и свободно жилось в эти «дни безграничной свободы и возможностей», как все вокруг было прекрасно. А я помню совсем не свободу НТВ. Я помню голод и отчаяние. Помню эту последнюю пачку макарон. Помню рабочего, который сидел в офисе конторы и не уходил. А на мой вопрос ответил: «у меня пятеро детей. Они со вчерашнего дня не ели... Сказали, что может быть приедет директор и примет меня. Может, хоть немного денег даст… Я не могу приехать домой без денег, понимаешь»? Вот это для меня – те годы. А не свобода НТВ. Но разве такое объяснишь… Сразу к рабам причисляют, о рабской психологии вспоминают…
В это время воровали папы тех, кто сейчас золотая молодежь. Воровали, чтобы их дети сегодня «сходили с ума, от того, что им нечего больше хотеть». Я никогда не пойму их, более того, я замечаю в себе неприятные нотки презрения к этим набитым папиными деньгами куклам, презрение к их наглости, тупости и хамству. А мне бы не хотелось этого. Лучше бы я вообще не видел их. В реальной жизни мы пересекаемся редко, но когда пересекаемся, я вижу, что в жизни они еще более омерзительны, чем я думаю о них… Поэтому мне бы хотелось избавиться от этого чувства к детям воров и попытаться понять их. Если там есть, что понимать…