А сами ушедшие так явно пока еще напоминают о себе - фотографией на столе, общими чертами в лицах, либо характерах детей или же просто незанятым стулом…
Люди уходят тихо, и ровесники, оказывается, тоже.
Тебя все больше окружают совсем молодые люди, и ты уже чувствуешь – вот оно – пора, пора, дружочек, уступать место, не вечно же и тебе сидеть, перегораживая путь…
Но что-то внутри все равно не понимает – как же так – вот я вчера, совсем только вчера сам был таким молодым! Куда, куда это вдруг ушло? И почему так неожиданно быстро? Ведь я думал – поживу, и вот скоро уже, она придет, настоящая моя жизнь, надо лишь чуть-чуть подождать и все – все будет.
Но время закончилось, лето тихо сменялось осенью, осень - зимой и так по кругу, по кругу - и все было трудно, и все каждый раз что-то не ладилось, а сегодня ты проснулся и понял, что тебе уже сильно за… и молодость ушла и зрелость… А ты никуда не пришел, а если и пришел – все это так ничтожно и неважно…
Время ушло…
И тебе пора уже…
Хватит обманывать себя и окружающих.
И бывая нечасто на кладбище - невольно ищешь глазами даты ровесников и отмечаешь тех, кто не дожил до твоих лет, и почему-то на душе становится проще и спокойнее…
«А я вот уже дожил… уже хорошо…»
И крутится, крутится в голове: «видиши бо, яко сильнии и младии умирают…»
Осторожно прикидываешь себе еще лет пятнадцать-двадцать на будущее - надо пожить, надо дожить, хорошо бы увидеть …
А потом умирают самые родные люди. Самые близкие. И остаешься совсем-совсем один. Вокруг новый холодный металлических мир – и уже смотришь на будущее по-другому, не загадывая на многое, не рассчитывая надолго и не сильно огорчаясь этому…
И остается радость общения – внуки и это тепло маленькой ладошки в твоей руке, и торопливый голосочек, который куда-то зовет пойти вместе, что-то по-детски важное увидеть, и обнимающие тебя маленькие ручки…
Тогда закрываешь глаза и понимаешь, что такие минуты – это и есть счастье… Оно согревает своим теплым светом всего сразу – и хочется продлить эти мгновения и хочется побаловать ту частичку тебя, которая останется жить, когда тебя уже не будет, хочется завтра снова ощутить тепло этой ладошки и выслушать такие громадные важные торжественные детские новости…
И поймать себя на мысли, что эти пальчики в будущем, возможно, закроют тебе глаза, когда придет твой час. И в этом, конечно, великое благословение Божие - что твои глаза закроют не чужие холодные руки…
Да, в этом тоже есть счастье.
С возрастом понимаешь, что счастье ближе, чем думал раньше. Что оно в самых невидимых мелочах, вроде небольшого букетика лесной земляники, подаренного внучкой… Вроде детского рисунка «мама, папа, я вас очень люблю», вроде счастья тихой молитвы, когда хочешь просто благодарить Того, кто дал тебе эту жизнь, кому ты плакал и кого не понимал, кого просил и кого ждал. Всю жизнь. Мы вернемся к себе домой и прежнее пройдет, как сон, и мир будет новым, и мы все изменимся и будет самая главная встреча. Лицом к лицу. С тем, кого мы в молитве зовем Отцом…
6
У меня на прежней работе в службе судебных приставов был коллега – средних лет мужчина, подверженный частым сменам настроения. Придет он бывало на службу, настроение плохое, все плохо, жизни нет. Мрачнее тучи.
У него постоянно были какие-то конфликты с женой и тещей. И вот поругается он с кем-то из них или со всеми сразу, а может и просто с похмелья – и начинает «восстанавливаться». А восстанавливался он так.
Брал пачку производств со злостными неплательщиками по алиментам. Открывал первую папку и набирал телефон горе-папаши. Холодно интересовался успехами уклониста. Выслушивал очередные отговорки. И начинал воспитательную беседу. Как сам он это называл - отводил душу.
Он угрожал, требовал, учил и снова угрожал. «Не устроишься на работу – будешь зону топтать, алкаш, я тебе обещаю! Уже три месяца переводов по алиментам нет, а у самого бутылки под кроватью катаются. Смотри, последнее тебе предупреждение, больше разговаривать не буду!»
Иногда, когда душа требовала, переходил на доступный большинству должников простонародный бытовой язык.