Я читаю в турецких официальных документах о таком поведении моих соотечественников довольно часто. И каждый раз мне и стыдно, и смешно.
Они ведь и здесь себя так ведут.
Хамят персоналу. Дерутся по ничтожным поводам. Сносят все на своем пути, когда «торопятся». И это у какой-то части России совсем не вызывает чувства неприязни. Наоборот. Симпатии. Вот мы такие…
И ничего с этим не сделаешь…
И никак не объяснишь.
Потому что начинать придется с нуля.
А для взрослых начинать с нуля уже поздно.
69
Читая рассказы Зощенко, грустно смеясь над его героем – средних лет жителем Ленинграда 30-х годов, над его привычками, необразованностью, часто грубостью нравов – все-таки остается довольно сильное чувство какой-то непонятной неловкости. Словно ты не имеешь права разделить с автором этот смех. Он имеет право на него, а ты – нет, не имеешь.
Я постараюсь объяснить хотя бы самому себе – откуда это странное чувство…
Герой Зощенко – простой обыватель. Он живет в огромном, не всегда приветливом ему городе, вполне лоялен власти, работает на производстве – рабочий или мелкий служащий. Его дом – комната в огромной коммунальной квартире, и в этой комнате, кроме него, живут и жена, и дети, и, в совсем плохом случае – теща. Его транспорт – всегда набитый людьми трамвай, а радость в выходной день – достать холодного пива в буфете театра.
Одежда его ужасно бедна, но другой не было. Потеряв галошу в трамвае – он потратит весь день на ее поиск, а, приведя даму в театр, – не может снять пальто, поскольку не готовился к этой неожиданности…
Да, он удобный объект для юмора. Но, если вспомнить, в какое время родился, жил и умирал этот человек – как-то не хочется над ним смеяться.
Родился он, скорее всего, до революции. Возможно, был призван на Первую мировую. Где – грязь, вши, отравление газами и развал армии. А потом – развал империи и братоубийственная война. Потом ломка всего старого, привычного и - новое, иногда ломающее об колено – жестокое и уверенное. Он пережил это. И он пережил репрессии. Пережил ад коммуналок и бытовой неустроенности. А впереди у него – только новая, еще более страшная война и голодная смерть в умирающем блокадном Ленинграде…
Медленная ужасная смерть, в квартире с умирающими рядом родными людьми…
Это не жизнь, это - мученичество. И когда представляешь, как сотни тысяч вот таких простых людей, прожив свою жизнь, пережив все это – умирают от голода в темных холодных квартирах – совсем не хочется больше читать рассказы о их малообразованности и вызывающих улыбку бытовых привычках.
Вся их жизнь – в прямом смысле слова Голгофа. И когда человек, живущий совсем в другое время, жизненные обстоятельства которого не идут ни в какое сравнение, чья жизнь в прямом смысле куплена жизнью вот этого маленького героя – улыбается его бытовым привычкам – вот и чувство неловкости.
Впрочем, причина этой неловкости еще и в том, что возможность посмеяться – только у одной стороны…
70
Елку не ставили.
Купили веток, украсили.
А запах какой! Сразу зимой и Новым Годом в комнату холонуло.
Чистили мандарины и выбирали угощения на новогодний стол…
А за окном – все серо и мокро.
Снега нет, только холодный ветер гуляет по дворам, заметает в подъезды пыль и хлопает дверьми.
Последняя рабочая неделя.
На работе отчеты и праздничная кутерьма.
Кто-то собирает деньги, что-то заказывает, уже привезли пакеты с нарисованной ярко-синей елкой - подарки, а где-то уже сдвигают столы и с обеда звенят бокалы…
Пустые бутылки из-под шампанского в пакетах...
Коробки с вином – на корпоратив.
Треск скотча – снимают и вешают календари.
Суетливое битье по клавиатуре – успеть доделать срочное…
Обертки от шоколадных конфет, фольга и кто-то уже хлопнут петардой…
Потом погасят свет и радостно разбегутся – собирать все к празднику