Надеюсь не это. Когда мужчине пятьдесят, у него три сына – подростка, а на дворе смутное время – трудно подражать его интонации, тем более – его размышлениям о долге перед самим собой и перед своей семьей.
Как бы там ни было – мы выжили, мы выжили, когда очень многие наши близкие не смогли это сделать – они умерли даже не от нищеты или отчаяния – они умерли потому что уже не смогли найти себе место в этой новой, внешне очень чужой, уже не их - жизни.
Или, да, уже не захотели это место искать. Наверное, все-таки, не только время выбирает человека, но, в каком-то смысле, и человек - так же имеет возможность выбора времени. Пусть иногда это очень похоже на самоубийство… Во всяком случае, такой выбор подозрительно напоминает бегство, без желания какой-либо защиты себя или хотя бы осторожного отпора.
Говорю так, потому что долгое время предполагал, что лучшее отношение со временем – это быть с ним хотя бы в одной интонации и на одной высоте, а за совсем лучшее – брать тон выше. Теперь же предполагаю, что умение защитить свой голос от времени, умение сохранить свою интонацию и свою высоту – независимо от навязанного тем временем, которое тебе выпало, – эта защита уже способна сохранить человека. По тому простому праву, что человек – переживет само время.
Очень важно – найти себе место. И не важно даже, насколько окружающие согласны с твоим выбором – главное тут свое собственное внутреннее убеждение, что вот это место – твое, и здесь ты чувствуешь себя нужным, а свою жизнь – осмысленной.
Кто-то не выжил. Кого-то моя память, по одной ей понятным причинам, уже стерла из этого списка, кого-то - еще держит, но отчетливей всего я помню первую такую смерть – смерть дяди Валеры…
Дядя Валера умер как раз от этого – он не понял, как можно жить, когда жить не надо, когда ты выпал за борт и корабль уплыл, а на этом корабле никто даже не обернулся в твою сторону.
Дядя Валера умер, потому что однажды сделал нужный ему вывод, что ему незачем больше жить. Три дочки выросли – с квартирой было у всех плохо, а в России такие вопросы решаются до сих пор в огромной степени простым и страшным способом – смертью близких людей. «Нужно освобождать площадь» - шутил он и тут же обрывал любое продолжение разговоров на эту тему. У его жены давно была своя жизнь, у его взрослых дочерей – своя, он всем мешал своим существованием - и очень чувствовал это. Поэтому он умер.
Как люди его склада – пред этим много пил. Но не сказать, чтобы долго. Так догорает человек – он просто не может долго догорать. Все это заняло меньше года, я видел его накануне смерти – красное лицо и потухший взгляд, хотя шутил он по-прежнему очень весело и так же весело смеялся уже только своим шуткам…
А потом умер – быстро и очень удобно для всех – по «скорой» в больнице, ему даже не досталась палата – он умер в холодном с обшарпанными стенами больничном коридоре – запах, приняли за алкоголика. Кто-то сказал, что, якобы, даже на полу коридора. Я в это не верю. Не знаю, почему. Не могу представить вечного балагура-весельчака дядю Валеру – умирающим на полу больничного коридора. Не могу, а значит и не надо. Он умер, что еще может быть больше этого…
Для многих людей тогда - дядя Валера умер неожиданно и никого не обеспокоив. Так умирают дальние забытые родственники – сам факт их смерти удивляет почти так же, как то, что они, оказывается, были еще живы…
А я и теперь помню его только живым – хотя был в тот весенний солнечный день в крематории у его гроба.
Да, именно тогда, когда природа просыпается, уже приветливое солнце начинает согревать, и у всех живущих появляется надежда - там лежал не узнанный мной, чужой, очень бледный, высохший человек – совсем не похожий на дядю Валеру.
Меня поразили - белые волосы, он был абсолютно седой и почему-то намного меньше того человека, который когда-то носил его имя - я испугался тождественности моей памяти, сохранившей навсегда живой образ человека – с тем, кого я увидел в гулком пространстве гладких гранитных стен ритуального учреждения.
Я тогда подумал почему-то, - какое страшное слово – крематорий. Холодное и каменное. И сам он - торжество смерти - холод полированного камня и тишина. Ничего, совсем ничего, теплого и согревающего сердце и память. Даже в печи последнего ритуального зала – огонь страшен своей нереальностью. Вся эта картина – гроб с телом человека медленно опускают в огонь. Не в землю, - тут хотя бы есть утешающие образы зерна и возможности новой жизни, прорастания… Нет. Огонь.