А я вот знаю человека из страшной семьи. Не просыхающая от пьянки мать, отец, приводящий с улицы девиц, в доме вечный кабак, постоянные попойки, какие-то грязные люди с улицы, стены квартиры уже пропитаны тяжелым перегаром, дымом, грязью, матом…
И брошенные дети – пятеро мальчиков. Разного возраста. Ведь такие семьи очень часто бывают многодетными. Они росли сами по себе в этом аду. Играли пустыми водочными бутылками под столом, игрушек в доме не было. Искали еду в пустом холодильнике. Просили деньги у сидящих за столом собутыльников, чтобы что-то купить… Мать в это время спала мертвецки пьяным сном, а отец закрывался в комнате с очередной подругой.
Это была самая обычная жизнь, дети жили, поддерживая друг друга, разница в возрасте позволяла мальчикам постарше смотреть за малышами. Но никто из них не знал, что такое чистый дом, трезвые родители и не знал, что такое родительская любовь. Если не считать пьяных слез матери и выданную на день рождения отцом мелочь «на конфеты».
Соседи жаловались в милицию, время от времени им чем-то грозили и они притихали – гуляли всей семьей во дворе дома, «чтобы видели» и даже несколько раз ходили с детьми в зоопарк. На этом все.
Дети были предоставлены сами себе.
Делали уроки за единственным в доме столом, тесня бутылки и закуску. Бегали смотреть телевизор на этаж ниже – своего в доме никогда не водилось, что было даже предметом гордости родителей-алкоголиков. Мол, вот, нам мозги не прочищают…
Шло время и дети выросли. Все реже они бывали в родительском доме, что не вызывало у совсем уже спившихся отца с матерью никаких эмоций. Однажды один из детей уехал на дачу к другу и там случилось несчастье. Угорел. Похороны переросли в страшную пьянку. Мать вопила и рвала на себе волосы. Но быстро уснула. Отец звенел бутылкой и тяжело ворочал словами: «Бог дал, Бог взял».
Там много еще чего было. Но вот, что интересно. Все четверо детей стали абсолютно разными людьми. Один похож на родителей и идет по их дорожке. То есть тихо пил вместе с ними. А потом – и в одиночку.
Второй сел за грабеж. Надолго.
А вот еще двое – очень приличные люди. Не пьющие с семьями. Их страшное детство никак не повлияло на них – если только дало урок, как жить не надо. Одного из них я хорошо знаю. Мы как-то долго беседовали с ним на эту тему и он рассказал эту историю. Как он помнит, что делал пирамиду из пустых бутылок и как однажды мать обняла его… Он помнит многое. Но он не стал, как они. Почему-то не стал. И никогда не будет, как они.
- Ты, знаешь, - сказал он мне, - от этой памяти никуда не деться. Я пытаюсь как-то научиться с ней жить…. И бороться. Я не обвиняю их. Если такое не попытаться простить – с этим жить нельзя. А через прощение – можно попытаться жить. И я решил, не нести этот мешок, бросить. И бросил. Другого способа освободить себя от прошлого нет. Вот что я понял.
92
У знакомого стресс. Внезапно… Именно – внезапно приехали родственники из глухой провинции. Позвонили с вокзала: встречай - сюрприз, сюрприз! Приятный, правда? Давно не виделись, не ждал, небось…
Знакомый, тихо шепча про себя что-то не совсем публичное, с огромным трудом отпросился с работы, помчался домой – потому что это надо встретить, это надо разместить, это надо что-то приготовить, показать, рассказать.. В общем, понятно. А на работе аврал, отчетный период и все дела. Смотрят косо.
Родственники вечером гостинцами подчиют. Ее родную выставили. Обиду изображают на отказ выпить за встречу долгожданную. Радуются. Искренне.
И знакомый радуется. Улыбается. И подсчитывает, сколько он премию теряет на отгулах, сколько ему еще выскажут и покажут…
- Неужели трудно предупредить, - возмущается он, когда шумные родственники наконец отбыли на родину, нагруженные впечатлениями, сувенирами и пожеланиями в добрую дорогу, – неужели трудно предупредить, позвонить? Что в этом сюрпризе приятного? Они что, правда, не соображают? – вопрошал знакомый с изумлением глядя на оставленный ему магнитик - с изображением герба провинциального города…
93
Меня не взяли в 9 класс школы. В конце 80-х и начале 90-х у многих в стране был такой реформаторский зуд, очень хотелось что-нибудь "пореформировать". И начали почему-то – с детей.