***
Андрей откопал в своей сумке баночку колы, и мы выпили её на двоих. Пить от этого захотелось лишь сильнее. Я описала свои штаны, и мне стало ещё холоднее. Мне казалось, что внутренности превращаются в ледышки, и я безостановочно стучала зубами. Андрей почти не говорил больше. Я видела, как его куртка покрылась запёкшейся кровью, а лужа моей и его крови залила весь пол и покрылась ледяной коркой. Андрей был мертвецки бледен из-за холода, и я постоянно его окликала, боясь, что он уже умер. Тогда я боялась этого сильнее всего.
Я не осознавала, как засыпала, мы изредка переговаривались, а потом всё замирало, погружалось во тьму, и я приходила в себя спустя несколько часов. Тут же начинала тормошить Андрея, требовала чтобы он мне отвечал, будила, а может, возвращала с того света. Он пытался казаться бодрым, но я видела, что ему совсем плохо. Через тридцать восемь часов свет начал гаснуть. Я была в ужасе, испугалась, что садится батарея. Андрей мне что-то отвечал. Пытался успокоить, но я истерично визжала, заливаясь слезами, давясь опухшим от обезвоживания языком. Когда стало совсем темно и тихо, я наконец смогла расслышать голос Андрея. Он объяснял, что свет горит, а мне надо расслабиться.
Как можно было расслабиться, понимая, что ничего не видишь? Но я умолкла, словно смирилась со своей участью. С мыслью, что если я выберусь, то останусь и без ног, и без глаз. Андрей меня успокаивал, говорил, что зрение могло ослабнуть из-за стресса и раны на голове, а ноги может просто придавило, и когда меня вытащат, то я буду целее всех. Я понимала, что он врёт. И насчёт меня, и насчёт себя. Но сил спорить не было.
Потом мы много часов говорили о еде. Сначала я думала, что от этого будет хуже, но после стольких часов голода я легко наелась иллюзиями. В полной тьме единственным спасением для меня был голос Андрея, и он говорил о своих любимых блюдах, о том, что любит готовить и как. Я тоже рассказывала о своих попытках печь печенье или как готовила на день рождения брата торт. Кажется, мы даже смеялись. По крайней мере, мне казалось, что сквозь ледяную тьму и пронизывающую тишину я слышала смех Андрея.
***
Когда я проснулась в следующий раз, Андрей мне сообщил, что теперь телефон сел. И он тоже больше ничего не видит. Я протянула ему руку, нащупала его ладонь, неподвижную, заледеневшую, сжала её, как спасительный круг. А он стал рассказывать о своих планах на будущее. Андрей надеялся попасть в престижный университет, добившись помощи от либеральной партии. Планировал стать адвокатом, а потом податься в министры. Я слушала его, кивала, задавала вопросы, я погружалась в его фантастическую жизнь, где была красивая жена, трое детей, которые будут встречать его из командировок, обнимая, целуя. Будут ждать его гостинцев и наперебой рассказывать об успехах в школе. Я тоже пыталась поделиться своими мечтами, но в семнадцать они были похожи на сказочные бредни. Мне хотелось стать стюардессой, хотелось выиграть конкурс красоты и написать роман. Тогда всё звучало как волшебная сказка, теперь я понимаю, что любая работа требует вложенных усилий.
Я засыпала и просыпалась, вслушивалась в его голос и тяжёлое дыхание. Шептала, потому что не было сил говорить, ждала спасения. Андрей продолжал сжимать мою руку, успокаивал снова и снова, врал, что времени прошло не так уж много, и что ещё есть шанс, что нас найдут. Я верила ему. Говорила, что верю. И тоже сжимала его ладонь. Это было единственное, что я чувствовала пять дней заточения. Его голос и его рука – всё, что осталось мне, слепой и обездвиженной…
***
Когда нас откопали, я уже не могла говорить. Почти всё время была без сознания, и лишь рука Андрея в моей руке напоминала мне о том, что я ещё жива.
Спустя годы я с дрожью вспоминаю это происшествие. С тех пор я стала бояться жить в многоэтажках, стоять рядом с возвышающимися стройными рядами бесконечно больших массивов зданий. Я боялась оставаться дома одна и много времени проводила в парке. Я потеряла обе ноги выше колена, но мой отец отсудил у партии огромную сумму денег за то, что те «эксплуатировали труд подростка». У меня замечательные дорогущие протезы, и я могу даже бегать, почти не обращая на них внимания. Я не потеряла зрение, врачи сказали, что я временно ослепла из-за сильной кровопотери и глубокой раны в голове. Но меня вовремя успели вытащить. Меня успели. Его нет. Ему было двадцать два. Мне было семнадцать.