— Папа выгнал из дома, — равнодушно махала она рукой. — Решил выдать меня замуж. И недоволен моей учебой. И хочет, чтобы я перестала гулять. И вытащила пирсинг...
— А к молодым любовникам почему не пошла?
И обиженный взгляд в ответ. Я знал, что она рассталась со своим другом, чувствовал, что ходит ко мне, заполняя свою пустоту и мое одиночество. А еще понимал, что это так же ненадолго, как и мое стремительно истекающее время.
Мари застала Гретту обнаженной в ванной. Я не знал, что дочь зайдет, и не предупредил любовницу. Но девушки решили подраться, как дикие кошки устраивают истерики, словно Мари пыталась отстоять честь своей матери. А ведь я не видел бывшую жену почти десять лет. В итоге Мари выставила Гретту в одном полотенце за порог, где я ее и нашел заплаканную и злобную как мегеру.
— Она тебе во внучки годится! — Мари вопила так, что штукатурка сыпалась.
А я уже не оправдывался.
Она расставляла цветы в каждой комнате, оставляя за собой запахи пыльцы. Кажется, пыльца сыпалась с ее пальцев, пока мы прогуливались по узким улицам старого Мюнхена, пока слушали музыку в полуподвальных закрытых квартирниках, напоминавших мне притоны. Я выползал из своей реальности, задыхаясь от цветочного запаха и ее ночных стонов. Почему жизнь такая короткая, почему тело такое слабое? Почему боги не могли дать нам отмеренный час в молодой оболочке, а потом отправлять в преисподнюю за столетие грехов. Мне мало моего столетия. Мало ее рук в желтых пятнах старой пыльцы. Мне ее мало.
Я достаточно взрослый человек, чтобы делить любовь и секс. Я не хотел ее любить, она слишком молода и непосредственна, я хотел забирать, чувствовать ее жизнь и забыть, когда придет время. Но время все не приходило. Зато приходила она. День за днем. Неделями. Месяцами.
Мы встречались; жили под одной крышей полгода, и мне становилось дурно от понимания, что когда-нибудь это неизбежно закончится. Либо ее уходом, либо моей смертью. А ведь мне всего пятьдесят восемь. Моим внукам шесть и два. У меня почти нет седых волос и сухое крепкое тело. Я могу жить с тобой вечность, Гретта.
Вечность закончилась.
— Сильные нагрузки, дамочка, у него микроинфаркт, несколько недель постельного режима.
Как приговор...
— Почему ты не хочешь знакомить меня со своей семьей?
Вопросы Гретты заставляли меня вздыхать. Это слишком просто и слишком очевидно и я не знаю, зачем объяснять и разжевывать то, что она, моя глупая девочка, и так может понять.
— Почему ты не позволяешь мне общаться с твоими друзьями?
В моих друзьях значатся слишком серьезные люди. И твой отец. Мне страшно представить, что подумает мой товарищ и деловой партнер, когда узнает, что я сплю с его дочерью. Это, учитывая, что при любой удобной встрече он подшучивает, что я ему как отец. А как кто мне тогда Гретта?
— Почему ты не хочешь, чтобы я говорила о нас с тобой своим близким?
Редкие встречи с ее друзьями напоминали мне комический фарс, в котором мне приходится играть роль незадачливого папаши, который боится отпускать свою дочурку из дома одну. Но я ей не отец, я даже стараюсь избавиться от любых попыток учить ее жизни, я не напоминаю ей про университетские занятия, не запрещаю пить, курить и даже встречаться с татуированными аборигенами южноафриканских племен. Поставив себя на отдельную ступеньку от ее жизни, я отгораживаю себя от нее. И от боли.
— Почему бы нам не расписаться, Густав?
Я тревожно прижимаю руку к груди.
Гретта испуганно замолкает.
Слишком много разговоров и мало секса. Я не хочу делиться и открываться и не хочу знать ее больше, чем знаю сейчас. Но она продолжает говорить, и мне страшно. Страшно, что моя Гретта именно такая, каким я хотел быть в свои двадцать один. Что она рисует пальцами масляными красками полевые цветы, пишет стихи со сбитым ритмом и поет горловые песни на улицах Мюнхена с расто-друзьями. Гретта не оборачивается. Гретта со смехом смотрит в свое далекое будущее и видит там нас вместе.
Но разве это возможно? Мое будущее ограничено несколькими годами. Она же меряет свою жизнь десятилетиями.
— Я бы родила тебе сына.
Но мне через семь лет на пенсию. Наш ребенок пойдет в школу, когда я перестану нормально зарабатывать и превращусь в старика с тросточкой и опущенными плечами. А потом болезни, усталость, слабость. Я не хочу быть слабым в глазах своего сына. И в ее глазах не хочу быть слабым. Гретта, ты такая глупая, моя девочка.
— Разве ты меня не любишь?
Я плакал у ее ног, боясь признаться в своих чувствах, а Гретта гладила мою полысевшую голову и успокаивала как ребенка. Я не хочу любить тебя, Гретта.