Старуха-ворон подняла над головой орудие, демонстрируя его присутствующим и, произнеся какое-то заклинание, полоснула кинжалом по предплечьям Агаты, оставив глубокие порезы.
Лесли трясло, в ее глазах темнело, ей казалось, что она вот-вот рухнет в обморок, но веревки, крепко притягивающие ее к столбу не давали ей этого сделать. Страх встал поперек горла камнем, мешая девушке нормально дышать. Она с трудом могла разобрать, что происходит в центре поляны сквозь слезы, застилающие ее глаза. Она никогда не любила Агату, не считала ее своей подругой или семьей. Она не испытывала к ней жалости, но прямо сейчас у нее на глазах убивали человека, а все присутствующие смотрели на это совершенно спокойно, будто происходящее было в порядке вещей.
— Прости, мне пора. Я вернусь позже, — тихо произнес Маркус и направился к центру поляны.
Кровь из ран Агаты стекала аккуратными струйками по камню, собираясь в выточенных в нем желобках и лилась ручейками в четыре миски, расставленные на свои места ранее. Блондинка слабела, то ли из-за потери крови, то ли из-за того, что ее сознание захватил шок. А потом песня стихла и старухи, подошедшие к главной, выстроились в очередь. Она протягивала им миски, сопровождая каждую передачу определенной фразой:
— Для плодородности земли, для сохранности урожая, для здоровья скота, для здоровья общины…
Женщины расходились каждая в своем направлении. Одна вышла за пределы поляны и окропляла теплой свежей кровью землю, другая, окуная пальцы в вязкую жидкость, направляла брызги на собранный урожай, сложенный в ящиках, аккуратно составленных по периметру поляны, третья обмазывала скот, касаясь окровавленными пальцами боков коров, коз, свиней. Четвертая шла по жителям, оставляя красную полосу на лбу каждого, покорно ждущего своего дара. А потом старуха-ворон взмахнула рукой, подзывая к себе нескольких парней, избавившихся от своих тяжелых меховых нарядов.
— Неженатые мужчины, возьмите свой дар на благо общины, на благо крепкого большого потомства!
Первым был Маркус, тот самый, который вломился в дом к несчастным девушкам, который притащил их сюда. На его лице не было ни капли сомнений, когда он взобрался на камень и взгромоздился на несчастную блондинку. Когда лишил невинности под ее мольбы и просьбы остановиться. Он насиловал ее без жалости и сочувствия, он забирал свой «дар» с наслаждением и не видел в этом ничего зазорного. Его не смущали ни слезы жертвы, ни взгляды всех жителей деревни. Это издревле был их обычай, помогавший много веков женщинам городка рождать и растить здоровых и крепких детей.
Лесли глухо рыдала. Она пыталась не привлекать к себе внимания, но у нее уже не получалось. Она просто не могла сдержаться, слезы лились градом, а истерика вырывалась из груди. Даже сквозь слезы она могла разглядеть, сколько их. Человек двадцать, не меньше, выстроились в очередь, чтобы осквернить ее сестру. Но пугало Лесли вовсе не это. Ее пугала мысль, что когда они закончат с Агатой, то тоже самое сделают и с ней. Отдадут в качестве развлечения одиноким парням Харвествиля. Готичка закрыла глаза, чтобы больше не видеть происходящее. А вскоре вернулся и Маркус. Он на ходу напялил свой костюм и подошел к Лесли. Парень поднял ее голову за подбородок и заставил открыть глаза. Его лицо было довольным, спокойным и удовлетворенным. Лесли осуждающе взглянула на него красными заплаканными глазами и ни сказала ни слова. А взгляд Маркуса упал на медальон девушки. Он покрутил в руке пентаграмму, окруженную полумесяцами и одобрительно кивнул, а после снова встал рядом, словно ничего не произошло.
— Все почти закончилось, — Кромвель положил ладонь на плечо Лесли, которая обессиленно висела на веревках, опустив голову вниз.
Женщины снова затянули ритуальную песню, голоса жителей стихли, а старуха-ворон подняла над головой ритуальный кинжал.
Пение разлеталось эхом, раз за разом повторяя одни и те же слова, костры вытянулись высокими огненными столбами, а ветер закружил сухую листву вихрем вокруг поляны. Лесли подняла глаза, обреченно глядя на алтарный камень. Старуха-ворон замахнулась кинжалом и пронзила им грудь несчастной Агаты. Девушка забилась в агонии, но не умирала.