Но вот, нажав на тормоза,
Уперлись в стену.
Величья твердого полна
И с гордым взглядом,
Стена! Гранитная стена
Стояла рядом.
Я удивленья скрыть не смог,
Взглянул на Петю.
- Да! Это наш стоит песок! –
Шофер ответил.
И, сохраняя важный вид –
Орлом казался –
Он пальцы запустил в гранит,
И тот поддался!
Куда же делся монолит?
Его не видно!
Но, черт возьми, ведь был гранит!
Ах, как обидно!
И в кулаке теперь лежит
Песочек, серость!
А был гранит! Сплошной гранит!
Куда все делось?
И только память сохранит,
Какая жалость –
Как все на свете, тот гранит
Настигла старость.
В сельской больнице
Гипертоник умирает к ночи.
Сбились с ног шприцы, тревожны лица.
Ртуть в приборе старом Рива-Рочи
Перешла запретные границы.
Говорят – ему мешают тромбы,
У сосудов – тонкая природа.
Говорят, что кислород помог бы,
Только нет в больнице кислорода.
В городе – лекарства высшей пробы.
(Южное прислало государство).
Говорят – лекарство помогло бы,
Только нет здесь этого лекарства.
Гипертоник умер этой ночью.
В окна смотрят скорбных елей ветки.
Ртуть в приборе старом Рива-Рочи
Серебрится на своей отметке.
Занятия фотографией
Я помню: заставленный стол,
И кошка глядит удивленно.
Чуть-чуть сероватый метол,
Кристаллики гидрохинона.
Здесь сода, безводный сульфит
И банки других химикалий.
А в черном пакете лежит
Таинственный бромистый калий.
И в каждом - особая стать,
И ждет не дождется посуда,
Ведь если все это смешать
В растворе, получится чудо.
Прозрачен волшебный раствор,
Наполнена жизнью кювета.
С раствором ведут разговор
Безмолвно крупинки сюжета.
Рубиновым светом горит
Фонарь... Ты слегка улыбнулась.
И с тонкой бумаги глядит
Моя черно-белая юность.
В парке Тель-Авива
В Тель-Авиве, в придорожном парке
Каждый проходящий видеть мог:
Девушка-сержант вязала шарфик,
Пара спиц, сиреневый клубок.
На коленях – тонкая тетрадка,
Где узор ажурный отражен,
А пилотку юная солдатка
Уложила плотно за погон.
И мелькали спицы быстро, ловко,
И вставали петли в общий строй.
И висела строгая винтовка
У нее за худенькой спиной.
Старый рыцарь
Жизнь не раз брала меня на вилы,
Но крепился, нервы мог унять…
Мне сегодня место уступила
Девушка в трамвае номер пять.
Я не в силах скрыть своей досады,
Что буравом вертится в мозгу:
- Что Вы, что Вы, девушка! Не надо!
Я еще вполне стоять могу!
Грудь надул, вовсю расправил плечи,
Посмотрите, чем я не орел?
Юноша, стоявший недалече,
Удивленно головой повел.
Обращаюсь к девушке прелестной,
Соблюдая прежний антураж:
- Милая, не уступайте место,
Не желаю выходить в тираж!
Рекомендации профессора (из цикла "Мое военное детство")
Я в сорок третьем сильно заболел,
Дышать, передвигаться трудно стало.
- Ну, что ж, война... Таков его удел,
Знать, не жилец – соседка прошептала.
Я превратился в тонкую свечу,
Меня осталось меньше половины,
И мама повезла меня к врачу,
Профессору, светилу медицины.
Меня коснувшись ежиком седым,
Проговорил он голосом усталым:
- Да здесь все ясно. Парню нужен Крым.
И яблоки. Побольше. До отвала.
О чем, о чем профессор говорит?
О бронхах, легких, перебоях сердца…
Ах, да, болезнь. Хронический бронхит…
Но яблок нет. И Крым сейчас у немцев.
К чему сейчас о Крыме вспоминать?
И обо всем, что с нами приключилось?
На что нам оставалось уповать?
На лучший жребий, да на Божью милость.
Наверно, пощадил меня Урал –
Случались в жизни чудеса и были –
Я вдруг без яблок поправляться стал,
А Крым лишь год спустя освободили…
Воспоминанье о забытом слове (из цикла "Мое военное детство")
«Лярд (англ. lard) – пищевой продукт, поставлявшийся в годы войны Соединенными Штатами Советскому Союзу»
Из истории Великой Отечественной войны
У памяти непредсказуем взгляд –
Вот и сейчас нежданно отыскала
Забытое с войны словечко «лярд» -
Топленый жир, продукт свиного сала.
В те дни всегда, всегда хотелось есть,
И днем, и ночью – это было нормой.
Но шел конвой, и вот благая весть -
Прошел сквозь мины, субмарины, штормы.
Чуток поесть, забыв, что над тобой
Раскинулось военное ненастье…
Кусочек Хлеба.
Тонкий Лярда слой.
И Кипяток.
И это было – Счастье!
Зима 1837 года
А в Петербурге стынут облака,
Пуржит метель отчаянной поземкой,
И рана у России велика,
И смерть витает над застывшей Мойкой.
Чуть освещен притихший кабинет,
И в позолоте переплеты книжек.
Диван. Подушки. Восковой поэт.
Минута расставанья ближе, ближе.
И Спаса в церкви неподвижный взгляд,
И слышатся молитвы отголоски,
И шепотом жандармы говорят,
И безутешен плачущий Жуковский.
Несчастья полноводная река,
И месяц, круто выгнувший подкову,
Подернутые скорбью облака,
А сани с гробом мчат навстречу Пскову...
Еврейский Новый год в России
Рош-а-шана,* еврейский год в России
Был начат, как обычно, сентябрем.
Народного артиста пригласили
На Новый год. И он запел о том,