В больнице нас уже ждали. Моей Маргарет занялась целая команда врачей, в том числе кардиолог и пульмонолог. Уилл сказал, что это очень хорошие специалисты, пожалуй — лучшие в нашей части страны.
Наконец обследование закончилось, и нас пригласили в кабинет, отделанный красивыми деревянными панелями. Медсестра принесла кофе и сэндвичи, к которым мы, впрочем, так и не притронулись.
— Если хотите, миссис Монро, можете подождать в коридоре, — предложил высокий черноволосый врач-кардиолог. Другая медсестра, приторно улыбаясь, сразу направилась ко мне, чтобы вывести из кабинета, но я покачала головой.
— Нет, — сказала я как можно тверже. — Я хочу… я должна знать правду! Я должна знать, что с моей дочерью.
Врач переглянулся с Уиллом и слегка пожал плечами. Посмотрев на меня, он повернулся к коллегам и чуть заметно кивнул.
Новости оказались ужасными. Маргарет родилась на месяц раньше срока, и обследовавшие ее специалисты пришли к выводу, что именно недоношенность стала причиной, по которой сердце и легкие моей девочки оказались недостаточно развитыми. Это было то немногое, что я поняла. Дальше врачи заговорили на своем медицинском жаргоне — что-то насчет клапанов, кислорода, перикарда. Казалось, они вдруг перешли на какой-то незнакомый язык. Уилл, впрочем, понимал больше, чем я: он задавал вопросы и, выслушивая ответы, хмурился все сильнее. Что касалось меня, то я почти не воспринимала ничего из того, что происходило вокруг. Мне снова стало казаться, будто меня захлестывает волна, вода поднимется все выше, журчит в ушах, заливает рот и нос. Я дрожала от холода и чувствовала, что погружаюсь куда-то в темную, ледяную пучину, где нет ни тепла, ни света, ни жизни.
Погружаюсь вместе с Мэгги на руках.
Я — миссис Монро, и я тону!
Медицина бессильна, сказал кардиолог. Никакая операция и никакие лекарства не помогут.
По их мнению, Мэгги должна была умереть раньше, чем ей исполнится годик.
— Не может быть, чтобы нельзя было ничего сделать! — пробормотала я. Мои слова словно стайка пузырьков выпорхнули у меня изо рта и устремились к поверхности. — Не может такого быть!
— Отвезите девочку домой и окружите любовью, — сказали врачи. — Дорожите каждой минутой, пока ребенок еще с вами, потому что чудес не бывает.
Маленькая Маргарет хрипло, тяжело дышала у меня на руках.
И я мысленно поклялась, что не дам ей умереть.
3 апреля 1930 г.
Уилл говорит, мы должны смириться с неизбежным. Смириться и быть готовыми. Но разве можно смириться со смертью единственного, долгожданного ребенка? Его слова меня нисколько не убеждали, больше того, они казались заученными и неискренними. Он повторял их снова и снова, словно актер, который плохо играет доставшуюся ему роль. При других обстоятельствах я, быть может, даже рассердилась бы на него, но сейчас мне было его просто жаль — таким несчастным он выглядел. Щеки у него ввалились, волосы спутались, под глазами залегли черные тени.
— Но почему?! — сказала я однажды. — Почему мы должны смириться? В конце концов, это неправильно и несправедливо.
— Такова, как видно, Божья воля, Этель.
— А я не хочу, не хочу верить в такого Бога! — воскликнула я.
Уилл открыл было рот, чтобы что-то возразить, привести какие-то доводы, но так и не сказал ни слова. Повернувшись, он нетвердой походкой вышел из комнаты.
Должно быть, именно Уилл пригласил ко мне преподобного Бикфорда. Наверное, он думал, что священник сумеет как-то меня утешить, успокоить, на худой конец — подобрать подходящие цитаты из Священного Писания, за которые я смогла бы уцепиться как за соломинку, но из этого ничего не вышло. Я только крепче прижала к груди Маргарет и, крепко зажмурив глаза (наверное, я сделала это потому, что руки у меня были заняты и я не могла заткнуть уши), вежливо, но твердо попросила преподобного оставить нас в покое.
Священник вышел, и я услышала, как они с Уиллом говорят на кухне. Преподобный сказал:
— Даже в самых трудных обстоятельствах нам подобает сохранять веру.
И тут я рассмеялась. Или, скорее, зарычала. Мой смех был презрительным и злым.
Потом я отправилась в ванную и спустила до колен свои толстые шерстяные рейтузы. За последние дни мои ноги сплошь покрылись глубокими царапинами и следами от уколов, словно у какой-нибудь Татуированной Женщины, которую показывают как диковину на деревенской ярмарке. Разница была в том, что линии и узоры, которые испещрили мою кожу, были нанесены не чернилами, а кровью. Кое-где рейтузы присохли к ранкам, и теперь, когда я их сняла, царапины снова начали кровоточить, но несильно. Больше всего крови проступило на заглавной М — букве, с которой начиналось выцарапанное на коже левой ноги имя моей дочери. Маргарет. Со всех сторон его окружали целые созвездия красных точек, символизировавшие яйцо ласточки, розу, отель, источник.