Они увидели лишь яркий оранжевый язык пламени, от которого ночью стало светло словно днем, ощутили мощь ударной волны, с ревом пронесшейся над поверхностью, и заметили, как леса Вирджинии, над которыми прошла эта волна, превращаются в тлеющий ковер.
Пилот развернул вертолет и поспешил прочь, а президент Меллер выл от отчаянья, от зияющей пустоты на месте сердца, от волны обжигающей ярости, которая поднималась к горлу, грозя разрушить его сознание.
Доминика с широко раскрытыми глазами и бешено колотящимся сердцем смотрела на поразительную конструкцию, нависавшую над их головами. С известнякового потолка, пробиваясь сквозь каменный лес сталактитов, к ним опускался огромный, более двухсот метров в поперечнике, киль инопланетного корабля.
Доминика медленно вдохнула, пытаясь восстановить дыхание, и почувствовала, как под плотной резиной костюма по телу бегут мурашки.
Это нереально. Это не может быть правдой.
Золотистый металл гладкого корпуса корабля размером с линкор сверкал, словно отполированное зеркало. Мик взял ее за руку и увлек за собой вверх, к двум огромным конструкциям, установленным вдоль кормовой части корабля. Каждая из них не уступала размерами трехэтажному дому. Подплыв ближе, они заглянули внутрь одного из инопланетных двигателей. В свете фонарей им открылась закопченная, похожая на пчелиные соты трубчатая конструкция, по всей видимости, сопло корабля, не менее десяти метров в диаметре.
Мик протащил ее мимо чудовищного двигателя и поплыл к носу спрятанного в породе корабля.
Доминика дышала все чаще, ее тревожило то, что она никак не могла надышаться. О Боже, у нас заканчивается воздух. Она дернула Мика за руку, ей перехватило дыхание, и пещера вдруг закружилась.
Мик увидел, что лицо Доминики побагровело. Он дал ей вдохнуть из своего загубника. Пока Доминика дышала, ему тоже сдавило грудь, легкие начало жечь от нехватки кислорода. Затем он выплюнул ее запасной загубник и отобрал у нее свой. Развернулся и поплыл так быстро, как мог, таща за собой Доминику на страховочном тросе. Он отчаянно шарил взглядом по кораблю, пытаясь отыскать хоть что-то похожее на вход.
Доминика волочилась за ним, казалось, она вот-вот потеряет сознание от удушья.
Собственные руки и ноги казались Мику налитыми свинцом. Он хрипел, не в состоянии сделать вдох, легкие горели. Доминика, охваченная паникой, слабо дергалась на другом конце веревки. У него разрывалось сердце, мысли растекались, не давая возможности сосредоточиться.
В полузабытьи он наконец увидел в пятидесяти ярдах впереди алый фонарь. С новыми силами Мик рванулся к нему, мышцы горели, время словно остановилось.
Он заметил, что Доминика больше не вырывается — она повисла мертвым грузом.
Не останавливайся…
Подземный мир стал вращаться. Мик закусил загубник с такой силой, что десны начали кровоточить. Глотая теплую жидкость, он плыл к горящему символу Трезубца Паракаса.
Еще дюжина гребков…
Его руки отяжелели. Он перестал двигаться. Черные глаза выкатились из орбит.
Майкл Гэбриэл потерял сознание.
Течение подтащило два безжизненных тела к сияющей иридиевой панели трех метров в ширину, заставляя сработать древний датчик движения.
С шипением входной люк отъехал в сторону. Внутрь отсека инопланетного корабля хлынула вода, увлекая за собой двух ныряльщиков.
ДНЕВНИК ЮЛИУСА ГЭБРИЭЛА
Что же за жалкое создание человек: рождаясь со страхом перед собственной невечностью, он обречен на протяжении всего своего жалкого существования бояться и избегать неведомого. Руководствуясь амбициями, он зачастую сам лишает себя даже тех немногих чудесных мгновений, которые ему преподносит судьба. Отвергая остальных, он усердствует в своих эгоистичных авантюрах, в поисках славы и богатства позволяя злу искушать себя и причиняя мучения тем, кого любит. Его жизнь, и без того хрупкая, всегда омрачена страхом смерти, страхом того, что он не в силах осознать.
Смерть — вот наш общий знаменатель. Все наши попытки и мечты, все наши надежды и стремления — все умирает вместе с нами и вместе с нами опускается в могилу. Вот так, обманывая себя, мы в эгоистичном одиночестве идем навстречу вечному сну, подменяя по-настоящему важные вещи тем, что не имеет значения, — и понимаем это лишь на пороге в вечность.